ГЛАВА 40

ГЛАВА 40

Игорь Даров

Я думал, что потерял Дашку семь лет назад. Что мне больше нечего терять, не о ком жалеть, ничего не страшно.

Думал, что войти в одну реку дважды — это не про меня. И что второй раз терять то, что уже потеряно, не страшно.

Глупо и страшно. Очень страшно.

А еще страшно осознавать, что то, что потеряно, не вернуть. Годы без жизни.

— Состояние стабильно тяжелое. На аппарате. Поддерживаем в состоянии искусственной комы.

Я слышу слова врача обрывочно. Жива — это главное. Кольцо на пальце Дашки — мое кольцо, которое семь лет ждало... Чего? Я ждал чего? Почему просто не поговорил, не спросил, не поверил?

Нет ответа. И вот это самое ужасное. Самое-самое.

Потерянное. Утраченное, беспросветное.

— Вообще чудо, что женщина выжила. Вы меня слышите? Вы кто ей? Муж?

Я киваю бездумно. Муж — объелся груш.

Вдыхаю больничный запах. Стерильный. Но мне кажется, все вокруг пахнет кровью и страданиями.

И Дашка... Я вижу ее через стекло и не узнаю. Моя Дашка была самой жизнью. А женщина, лежащая сейчас на больничной койке, похожа на спящую царевну. Только царевна не была обмотана трубками и датчиками.

— Идите домой. Тут вам нечего делать. Бессмысленно сидеть. Дома вас ждет кто-то? Вам нужно просто расслабиться, отвлечься. Слышите? Хотите, я сестре скажу, чтобы вам успокоительное дали?

— Дома. Ждет. Сын. Сын у нас с ней есть. Ванька. Он... Мне срочно надо к нему.

Сын у нас есть. Только вот он даже не подозревает, что я его отец. Он любил выдуманного героя. А я... Никто.

Но мне нужно к Ваньке. Нужно. Я точно это знаю.

— Костя, заедь в магазин, — приказываю я, рушась на заднее сиденье машины. Не могу заставить себя сесть за руль. Перед глазами стоит скомканная, дурацкая машинка, размазанная по отбойнику. — Слушай, а что любят маленькие конопатые мальчишки? Я не знаю. Для меня дети — существа с другой планеты.

Это абсолютная правда. Я всегда считал, что такая роскошь мне недоступна. А тут вдруг... Просто весь мир перевернулся. И это Понка его кувыркнула.

— Компьютеры любят. Племянник мой за комп игровой душу продаст. Сам только из ползунков вылез, уже планшеты, телефоны, — вымученно улыбается мой помощник. — Ну, конфеты любят. Сейчас еще какие-то игрушки модные есть. Я не вникал. Ваш-то хоккей любит, но вы ему уже все лучшее подарили.

ВАШ. Мой. Это слово бьет под дых. Мой сын. У меня есть сын. И я больше не пропущу ни дня его взросления. И Дашку не отпущу больше никуда.

— Поехали заберем его, — выдыхаю я. И вдруг осознаю, что я не имею никаких прав забрать сына у посторонней бабы, которая разрушила наши с Дарьей жизни. И, наверняка, Ванька не знает, что случилось с его мамой. И я не могу просто прийти и сказать: «Здравствуй, сын, я твой папа».

И меня накрывает странное ледяное осознание. Лавиной накрывает. От того, что я не представляю, что должен делать.

Через час я стою у двери квартиры Тамары, прижав к себе огромного медведя. Дурацкая игрушка. В крошечной квартирке Дарьи ей вообще не место. Не знаю, почему я купил именно этого пылесборного монстра. Может, свои детские мечты спроецировал. А еще я обещал Дашке Топтыгина. Не сдержал слово. А сейчас она болтается в пустоте, а я жму на пимпочку звонка уже, наверное, в сотый раз и схожу с ума от непонятного, необъяснимого страха.

— Чего трезвонишь?

Оборачиваюсь. За моей спиной стоит дедок, весьма воинственно настроенный. Даже клюку свою держит на манер какого-то смертельного оружия.

— Не видишь, нет никого. Томка уехала два часа назад. Ключи мне оставила. Показывать фатеру покупателям наказала. Ты покупатель, али этот, тьфу ты, пес, «риелтер»? Если нет — проваливай. А то сейчас полицию вызову. Шляются тут всякие.

— Подождите. Не сказали вам, куда уехали? — сиплю я, борясь с желанием взвыть.

— Ага, прям доложились мне, — дедок морщится, смотрит с вызовом. — Иди отсюдова. Кто тебя знает, может, ты мошенник. Вас развелось-то...

— А мальчик? Мальчик был с ней?

— Ванька-то? Дык, конечно. Мальчонка-то сказал, к маме едут. Я ажно прослезился. Мать-то его того. По телевизеру показывали. Жуть, конечно. Жалко пацаненка. Да та Дашка была хорошая баба. Всегда и поговорит, и денюжку даст. Думаю, Томка-то спасать мальчонку увезла, чтоб, значит, в детский дом не отобрали. У него же никого, кроме нее. А мне сказала: «Митрич, мой это сын крестный. Спасу». Ну и отслюнила, конечно, за работу-то.

Я еле стою на ногах, пытаясь переварить информацию, полученную от разговорчивого Митрича.

— Да озолочу, если скажешь, куда они уехали.

— Кто ж знает. Сели в машину — и тю-тю. Машина-то не Томкина была. Номер я записал. А чего ты тут вынюхиваешь? — вдруг напрягся старик.

— Мальчик. Ванька. Мой сын, — выдыхаю я впервые в жизни простое признание. — Она украла моего сына. И Дарья жива. Слышишь, дед? Не скажешь — сообщник ты.

— Ох, итить колотить. Где ж ты годами-то шоркался, отец-молодец.

— Дед, не дави на больное. Денег хочешь? Много.

— Ладно, стой тут. Только зря все это. Тачка-то из этого… как его… «каршеринга». Я узнал по эмблемке. В бинокль когда... Не важно. Эх, беда-то. Стой тут.

Я смотрю, как дед исчезает за хлипкой дверью своей квартиры, и думаю, что два часа — это слишком много. Почти бесконечно.