ГЛАВА 7

ГЛАВА 7

Дарья

— Это что? Шарики шоколадные? На ужин? Правда? И сок из коробочки? Ух ты, — таращит глазёнки мой маленький сын. У него глаза отца. Только не злые. Чистые и удивлённые. И я не знаю, как его спасти и укрыть от ненужной правды, которая вот-вот вырвется наружу. Права была Томка. Зря я врала Ваньке о героизме его отца.

— Ма, ты же говорила, что у меня попа слипнется от такого. Что это даже на завтрак кушать нельзя.

— Иногда можно. Ешь, пока дают, — хмыкает Томка, доставая из ящика любимую Ванюшкину ложку с медвежонком. — Не угодишь на тебя. И за что, скажи, дорогая, такие плюшки беззубому хоккеисту? — переводит на меня пытливый взгляд подруга.

— А я дядьку сегодня вырубил противного. Прямо шайбой в лоб, — набив полный рот вредной вкусняшкой, бубнит Ванятка. — У него такая шишара выросла, как у Хеллбоя. Только одна и посередине. Прямо вот тут, — в лобик тычет пальчиком мой сын.

— Козла? — спрашивает Томка, когда Ванька, заглотив свой ужасный ужин, уносится в детскую, откуда тут же разносятся звуки его любимого мультфильма.

— Что?

— Я говорю: твой сын вырубил своего папашу? — щурит ясные очи подруга. — Ты всё-таки поволокла его с собой на работу?

— А куда мне деваться было, — выдыхаю я. Ну да, я дура. Я сама нажила проблем и себе, и сыну. Но... — Хотела как лучше.

— Вышло как всегда, — говорит Томка истинную правду.

— Он сказал, что напишет заявления. Что Ваньку у меня отберут, потому что мать я такая же, как и человек-женщина. Что сделает так, что моего мальчика поставят на учёт. И он станет уголовником. Том, мы уедем, наверное. У меня домик остался от бабушки, ну помнишь... Пересидим там. Ну не будет же он искать меня? Он же просто решил поглумиться.

— Ага. Давай. Лиши сына мечты. Где он там в деревне станет хоккеистом? Будет хвосты крутить коровам. Знаешь, лучше уголовник, чем алкаш-тракторист. И сама превратись в колхозницу, которая от каждого шороха трястись начинает. Ты вот мне объясни, Даша. Я не понимаю. Ведь это он тебе изменил. Он сбежал, поступив как трус. Почему ты-то чувствуешь вину какую-то? Почему ты должна бежать? Он козёл. И как юрист тебе говорю — хрен у него что получится. Ты прекрасная мать. Ваня — обычный ребёнок. В саду характеристики только положительные. Дома у вас порядок. Никто не сможет забрать у тебя сына. Никто...

— Даже родной отец? У которого куча денег, связей и возможностей? — выдыхаю я то, чего боюсь больше всего на свете. — Я боюсь, Томка.

— Чего? Откуда бы ему узнать? Ты же ему не расскажешь? Я точно буду как рыба молчать. А больше никто не знает.

— Никто, — шепчу я тихо. Но я-то знаю. И этого достаточно. Он же его копия. Надо быть дураком или слепцом... — И ты права. Я просто завтра не пойду на работу. Позвоню Жанне. Пусть мне больничный выпишет на эту чёртову неделю. Никто не может меня заставить работать больной.

— Наконец-то. Да здравствует разум, — Томка поднимает бокал с молоком, словно чокнуться собирается с воздухом. — А я пока позвоню Эдичке. Ну... Короче, он полицейский. Мы с ним познакомились в суде, когда я документы туда относила. Эдик — капитан. Ну, в общем...

Я не буду рабыней Дарова. Снова суну голову в песок и всю неделю буду задорно торчать задом к небу. Он уедет раньше, не получив желаемого. А я...

— Больничный тебе будет уже с сегодняшнего дня. По поводу угроз твоего хмыря — там есть, конечно, возможность, что он создаст тебе проблемы. У него телесные, Эдичка сказал. Не дай бог сотряс. Зная Ванькины умения, не удивлюсь. Если снимет побои, может, конечно, нагадить. Но я попросила Эдика. Он руку будет на пульсе держать. Справимся.

Справимся. Я сижу, уставившись в одну точку. Он меня предал. Он мне изменил. Он сбежал.

— Одни проблемы от тебя, Даров, — стону я про себя.

— Ма, там в дверь звонят, — Ванюшка влетает в кухню, как вихрь. — Я спросил, кто там. Но мне не ответили. А до глазка я не достаю. Тома на мою табуреточку поставила сумку. Я её снять не смог.

— Кого там принесло, — вздыхаю я. Томка снова с кем-то по телефону болтает. Иду в прихожую. Поворачиваю в замке ключ бездумно, словно под гипнозом.

— А меня ругаешь, если я в глазок не смотрю, — радостным голосом учит мать жизни сын. Но я почти его не слышу, потому что...

— Телефон я тебе не разрешал отключать, — Даров. Господи, какого лешего? Как он... — Я в гости, если что. Хочу чаю и яичницу. В гостинице её готовят препоганейше. Ты же не хочешь, чтобы я сдох от язвы. Хотя, судя по взгляду, смерти ты мне желаешь лютой, я ведь прав?

— А я не приглашала, — игнорирую идиотский вопрос, глядя на самую ужасную ошибку в своей жизни. — Зачем приехал?

— Шлем вернуть. Он мне мал. Кстати, в мэрии мой лук оценили. Я был самый модный там, — ухмыляется Даров. Но глаза его при этом остаются ледяными и колючими. — И напомнить, что ты на меня работаешь.

— Я на больничном. Работаю я не на дому. Есть субординация, вам бы надо это знать. Незваные гости сами знаете хуже кого. Яйца на вас переводить — много чести. А шлем... Может, у вас лишай стригущий или ещё какая хворь, которую вы могли подцепить от связей неразборчивых. Вши, например. Так что засуньте себе этот шлем...

— Это у меня неразборчивые? — о, как же он зол. Глаза сверкают в полумраке коридора, аж оскалился. — У меня? Ах ты...

— Тут ребёнок, — зачем я его дразню? Злю зачем? Нет у меня ответа. Может, решила, что он сбежит? — держите себя в руках.

— Ты как была страшилкой и дурой, так ей и осталась, — шипит Даров.

— Что ты пристал тогда ко мне?

— Эй. Ты чего там маме моей сказал? — звонкий голосок моего сына звучит словно выстрел. — Ты как её назвал? Ещё один рог хочешь, дядька злючий?

Мой мальчик стоит рядом со мной, сжав кулачки. И у меня сердце обрывается, когда я вижу, на что смотрит чёртов скот Игорь Даров.

— Уходи, — сиплю умоляюще. Он разворачивается молча. И от этого мне ещё страшнее.