Глава 36

Другие женщины старались меня не замечать, но при этом часто навешивали новые обязанности. На самом деле мне было наплевать. Тяжелая работа избавляла от тягостных мыслей, которые давили прессом, заставляли шарахаться от любого постороннего звука.

Даже когда стемнело и богатыри точно не должны были вернуться, я тряслась под пуховым одеялом, страшась их появления. Наверное, это инстинктивное, бояться тех, кто калечит женщин и убивает детей. Собственных детей. Рука невольно коснулась живота.

Нет, короткие месячные, пришедшие даже в чужом мире по расписанию, подсказали, что беременности быть не может. Губка использовалась после каждого полового акта. Для меня это стало сродни помывки рук перед едой. Быстро и просто. Хорошо, что раствор для таких губок делается без особых усилий. Из листьев ревеня, которые как раз и наполнены кислотой. Это растение есть почти на каждой поляне и точно не увянет даже под гнетом проклятия.

О нем тоже думы были тяжелые. В чем именно оно заключается? Какие беды грозят миру и людям? И почему ведьма, зная все это, решилась помочь Драгомиру? Неужели дело только в похоти, которая обуревала ведьму. Неужели он сама не понимала, как будет мстить природа?

Ночью мне снился мой город. Кувандык. Мне нравилось, что там нет суеты, нет шумных праздников. В предрассветные часы можно выйти на улицу и насладиться свежим не загрязненным, машинами воздухом. А еще у нас было весело, когда по осени жгли конопляные поля. Над городом стоял плотный густой туман, заставлявший людей улыбаться и быть откровеннее в своих желаниях. Много в эти дни заключалось браков, а детей созданных в этот время, просто не счесть.

С утра, проснувшись даже с легкой улыбкой, я привела себя в порядок и сразу отправилась в коровник. Теперь именно там я наслаждалась временным затишьем, которое я знала, скоро закончится.

Рассказывала коровам сказки. Пела песни и напрягала мышцы рук, сдаивая молоко.

Это было нелегко, но ровно стоящие коровы, мне помогали. Словно поддерживали неумеху. Мне нравилось мерное движение рук и струя наполнявшая ведро с водой.

Как и то, что из этого молока может выйти прекрасный сыр. Его ведь можно взять в дорогу, еще можно взять муки и делать лепешки на камнях.

Мысль о побеге все чаще стала меня помещать, хотя здесь в этом утопическом уголке я провела не более трех суток.

Штиль быстро закончился, когда переливая молоко из одной тары в другую, я ощутила дрожание земли.

Выглянув наружу я увидела, как девушки выходят на поляну, попутно снимая с себя одежду. Иначе порвут, как мне объяснили. После разбойных походов мужчины были так возбуждены, что брали жен прямо на поляне возле дома, никого не стесняясь. Мне не хотелось смотреть на эту оргию.

Топот копыт стал более явным и живот свело судорогой страха.

Да, мои мужчины не сделали мне ничего плохого, но где гарантия, что они вообще вернутся? Когда идешь на разбой, нужно быть готовым к любому исходу. А вот я к любому не была готова.

Я вообще ни к чему не была готова. Я хотела обратно в свой мир. Дышать коноплей, наслаждаться тишиной и не бояться ежесекундно, что влагалище проткнуть очередной нетерпеливый член.

Я судорожно и часто дышала, отходя от выхода все дальше и только мельком заметила, как сквозь зелень деревьев виднеются латы и лоснящаяся кожа коричных лошадей.

Я отошла в самый дальний угол коровника и вся сжалась, уже думая, а не убежать ли мне прямо сейчас.

Куда угодно, пусть даже в лапы страшного животного. Все лучше, чем быть растерзанной этим дикарями.

Во дворе послышались громкие мужские голоса, смех, женский вскрик и тут же звучный шлепок.

Я прикрыла глаза, часто дыша, считая до десяти, страстно надеясь, что открыв глаза, шторм закончится, а я окажусь где угодно, пусть даже в небытие.

Все что угодно, лишь бы перестать ощущать этот невыносимый страх перед очередным неизбежным насилием. И пусть это заканчивается оргазмом, пусть я получаю свою порцию удовлетворения, но я ведь не могу сказать нет.

Если скажу, то все будет страшнее, меня могут просто убить.

Открываю глаза от собственного вскрика, когда моего лица касается огрубевшая рука.

Горислав улыбается и протягивает мне жемчужное ожерелье.

— Как увидел, сразу подумал о твоей красоте…

Красиво, очень, только белоснежный цвет портили кровавые разводы. Не спрашивать же, отрубили ли они голову, когда одалживали украшение.

— Спасибо, — проглатываю дрожащий голос и улыбаюсь. — Оно прекрасно.

А он уже не слышит, дышит тяжело, отбрасывает жемчуг и поднимает ладонями мои груди, зарывается в них лицом и вдыхает крупными глотками запах.

— Ты пахнешь молоком. Хочу слизывать его с тебя, хочу вбирать твои соски.

— Отличная идея брат, мне кажется Мирославе жарко, — слышу сквозь туман возбуждения голос. Борислав берет ведро молока.

Того самого молока, что я доила все утро!

— Не смей, — кричу! но протянутая рука, так же как грудь и лицо, обильно заливает молоко, которое приходится глотать и закашливаться.

Сволочи! Не прощу!

— Мы скучали Мира, не одна баба не может заменить твою горячую пещеру.

— А мы пробовали, — усмехается Горислав и начинает посасывать соски, впитывая молоко через ткань.

А мне вдруг становится противно, что они кроме разбоев, еще и насиловали. Иначе их ухмылки и понять нельзя.

— Отталкиваю руки, голову, отбегаю в сторону, чувствуя в себе смелость накричать на них, сказать, что мне нужно элементарная верность, мне нужна любовь, но не успеваю. Меня толкают в спину. Прямо сеном в лицо, садятся сверху и начинают задирать повлажневшие юбки.

Не успеваю я сказать «нет», как мою голову сильно задирают за волосы, а и вместе с раскаленной плотью в меня пробирается, голос.

— Если кто-то из мужей увидит, как ты сопротивляешься, они подумают что мы с Гориславом дали слабину.

— И что тогда? — выстанываю, стискивая от растяжения зубы и выгибаюсь сильнее. Да, что же он такой большой!

— Тогда мне придется, — толкнулся он до конца и зашипел снова. — Снова бороться за место воеводы и ты будешь главным призом, который я проткну при всех.

Ну да, а сейчас мы наедине.

Стоя с боку, с моей груди уже срывал платье Горислав. Тут же садясь передо мной, он начал поглаживать свой член.

Меня наклонили ниже, чтобы грудь была на уровне ствола. Зажав полушария руками, Горислав стал елозить по себе, скалясь и смотря в глаза.

— Скажи, — начал на бешенной скорости трахать меня Борислав, держа одной рукой волосы, а другой больно сжимая плечо. — Скажи, что скучала по нам.

— Очень скучала, — проблеяла сквозь фрикции, которые сегодня не принесли мне ни капли удовольствия.

Если со Златозаром, я чувствовала себя царевной, с Анатолием жертвой, то сейчас обыкновенной шлюхой, которая продает свое тело за парное молоко и кусок ткани.

Просто шлюхой, которая за несколько дней повидала столько членов, сколько Мира Алексеевна в своем мире не видела даже на картинках.

Просто шлюхой, которую в очередной раз истязают двое, еще и вынуждают кончить, когда касаются взбухших сосков и чувствительного бугорка между ног.