17

– Хорошо. Давай поговорим о настоящем, – предложила я. Лишь бы не позволить разговору свернуть в ненужное русло. – Расскажи, чем живешь, как проводишь бесконечный запас времени... Все-таки не могу поверить, что тебе сотни лет. Каково это, жить вечно?

– Взгляни на эти розы. Ни одной увядшей. А если срезать их все, завтра появятся новые, такие же безупречные, – с кривой ухмылкой отозвался Доминик. – Как бы ни завершился мой день, утром я вижу в зеркале все то же лицо. Не тронутое ни болезнями, ни ранами тело. Если нанести, к примеру, ожоги, они исчезнут. Отрезать волосы – вырастут как прежде. Я даже бороду не могу отпустить, потому что в день, когда наложили проклятье, побрился. Мне было неполных тридцать лет.

– По-моему, это далеко не худший вариант. Вот если бы тебе было восемьдесят и ты мучился от боли на последней стадии какой-нибудь неизлечимой болезни...

– Что такое старость я не знаю. Болезней не помню, – перебил он. – Каково это? Не могу объяснить, забыл, как бывает по-другому.

В обычно равнодушном голосе промелькнуло раздражение. Я догадалась, что не была оригинальной. Вполне вероятно, что он слышал нечто подобное всякий раз, когда рассказывал о своей ситуации.

– Извини. Мне действительно трудно понять. Наоборот, вечная молодость и здоровье, которое восстанавливается каждые сутки, больше похоже на дар, чем на проклятье, – произнесла, состроив виноватую рожицу. Милую, обычно безотказно срабатывало. Но не на этом человеке. – Ладно. Если хорошенько подумать, то тебе непросто, конечно. Можно и от вечной жизни устать, наверное.

Я вспомнила бабушку. В период, когда стало ясно, что все, конец, она сама уже чувствовала и не верила попыткам подбодрить. Как она хотела жить! Не что-то конкретное сделать, чего ещё не успела, а просто чтобы завтра был еще один день. Если выйти из дома сил не будет, так хоть в окошко смотреть.

– Да разве это жизнь! Если бы какой-то идиот в свое время не решил задобрить чудовище, бросив в лесу девицу, сюда бы и не приходил никто. Не будь я привязан к дому, бессмертие стало бы даром, ты права. Только представь, сколько я успел придумать себе занятий там, во внешнем мире...

Произнес – и зажмурился, будто предвкушая. Почему-то возникла уверенность, что в его планах на свободную жизнь вряд ли нашлось бы что-то хорошее.

Он ведь чем-то такое заслужил. За что-то же его прокляли. Не просто привязали к этому месту, окружив неведомой жутью. Ещё и обрекли терпеть наказание целую вечность. Но оставили лазейку, если правда то, что он говорил про кольцо и любовь, побеждающую чары. Странное условие. Тоже ведь неспроста.

– Те, кто сделал с тобой такое...

– Давно мертвы. Сейчас это неважно. Лучше подумай о себе. Разве хочешь провести здесь остаток своих дней? Как ты успела убедиться, отсюда нет выхода, я не лгал.

Я молча кивнула и отвела глаза. Чтобы не заметил – не верю. Должен быть выход, просто плохо искала. Меня-то никто не проклинал.

– Ты следил за мной в лесу? Неужели тоже магия?

– Да, у меня есть множество удивительных артефактов. Они немного скрашивают скуку. – Он приблизился на полшага, чтобы взять меня под руку. – Желаешь взглянуть?

От его прикосновения по телу пробежала дрожь. Я напряглась, сдерживая потребность вырваться, оттолкнуть его и броситься прочь сломя голову. Доминик почувствовал и руку убрал.

– Да... Конечно, – ответила, судорожно вдохнув. – Если можно.

Он кивнул и повел меня в обход роз и вишен, мимо сада, обратно к дому. На второй этаж, туда, где, как я уже знала, находятся его комнаты. Пройдя через гостиную, в которой мы в прошлый раз ужинали, он открыл дверь, приглашая войти в кабинет.

Там были и тяжёлый письменный стол темного дерева, и такие же шкафы до самого потолка, и стул с высокой спинкой. Но от нормального рабочего места комнату отличала совершенно стерильная пустота. Словно мебель только что привезли и расставили.

Доминик достал из шкафа большое серебряное блюдо, поставил на стол и жестом велел подойти. Я последовала его примеру, склонилась и увидела наши отражения в гладкой как зеркало поверхности.

– Покажи лес, Юго-запад ближний, – скомандовал он.

Блюдо наполнилось водой. Само собой, будто она прямо со дна сочилась. А потом на дне его появилась картинка и донёсся тихий звук – шелест листвы и птичьи трели. Лес. Прямо как в живую. Масштаб увеличился, и я разглядела синие цветочки в траве.

– Да это же настоящий телевизор! – воскликнула удивлённо. – Монитор слежения вернее. Неужели по всему лесу камеры?

– Я ничего не понял из того что ты сказала, но да, артефакт покажет любое место в лесу. В любое время. – И приказал: – Полина, вчерашний полдень.

Картинка помутнела, покрылась рябью и изменилась. Я увидела себя, с решительным видом шагающую через чащу. Ну и лицо! Брови нахмурены, челюсти сжаты. Дергаюсь на каждый шорох...

– Убери это. Я все поняла.

– Совсем убрать? Не желаешь увидеть что-то ещё? Здесь не так уж много развлечений, – поинтересовался Доминик насмешливо.

– Надеюсь, в доме есть уголки, недоступные для наблюдения, – проворчала я, заставляя себя отвернуться от проклятой тарелки. – Хотелось бы, чтобы одним из них была моя ванная.

Он хохотнул – как всегда коротко, без веселья в глазах. Велел артефакту закончить сеанс и взял его, чтобы убрать на место, как вдруг на пороге возникла Рона.

– Доминик, вот ты где, – начала было она, но заметила меня и удивлённо захлопала ресницами. – И она тоже? Но...

– Подожди на веранде, я сейчас спущусь, – сказал он мягко. – Ну же, ступай. Тебе сюда входить не следует, не забыла?

Она бросила на меня обиженный взгляд и вышла. Пользуясь случаем, я сказала, что не хочу мешать, и сбежала в свою комнату. Почему-то было неприятно от того, что меня здесь застали, пусть мы ничего предосудительного и не делали.