45

Я просидела без сна, не зажигая свет, в ожидании, когда проклятье отступит. Когда пройдут эти четыре часа. Большие часы не возвещали о том тревожным боем, но в доме повсюду были другие, и у меня тоже. Чтобы следить за временем всегда и везде. Я ещё нигде не видела их в таком количестве.

Время тянулось бесконечно. То и дело мерещились шорохи. Чудилось, будто что-то прячется в темных углах. Словно вернулся давно забытый детский страх темноты, только здесь в ней бродили настоящие чудовища. На любой вкус. От неведомых кровожадных тварей до мистики.

Воспоминания о тех из них, с кем пришлось столкнуться, вызывали запоздалый ужас. Вскоре я и сама не понимала, как могла отважиться выйти во тьму.

Но стрелка часов неумолимо двигалась к четырем. Если не выйду посмотреть, не нужна ли помощь Мирелле, пережила ли она вообще эту ночь, то буду всю жизнь помнить свою трусость.

Сдаться сейчас, прикрыться беспокойством о своей шкуре значило сделать первый шаг к тому, чтобы потерять себя. Стать такой же эгоистичной, бесчеловечной и подлой, как мои соседки. Наверное, это и есть самое страшное в проклятьи. Чернота злого сердца, о которой местные легенды говорят, та, что отравляет все вокруг.

И я встала, заставила себя. И вышла. Лампа больше не понадобилась – магия вернулась, по моей команде зажёгся свет. Яркий, теплый, привычный, разогнавший жуткие тени. Обычный дом. Обычный коридор с синими стенами.

Тишина больше не была гнетущей. Уютный покой места, обитатели которого мирно спят в своих постелях. Будто и не было ничего страшного всего лишь несколько часов назад. Дверь в комнату Миреллы была закрыта как обычно. Я подошла, подергала ручку – заперто.

Может, все это мне привиделось? Или проклятье заморочило, а на самом деле никто не оставался бродить среди чудовищ, и Доминика тоже не было...

Я приложила к двери ухо. Тихо. Постучала. Не дождавшись ответа, постучала еще раз.

– Мирелла! Ты там? Просто ответь, что ты в порядке.

Ничего. Либо крепко спит, либо молчит из вредности. Либо ее там нет.

Вспомнив, как дом слушается хозяина, решила попробовать. Он ведь сам говорил, что не нарушая правил мы можем всем здесь распоряжаться как своим.

– Открой, – скомандовала, не уверенная, что получится.

Но послушно лязгнул замок, и дверь бесшумно отворилась. Я шагнула внутрь, почему-то уверенная, что будь хозяйка там, ничего бы у меня не вышло.

– Мирелла? – на всякий случай позвала в темноту.

Заглянула в спальню. Ее там не было. Все выглядело так, словно и не ночевала – кровать заправлена, вещи убраны, занавески на окнах раздвинуты. Где теперь ее искать – я не знала. Но не хотела просто идти спать, будто мне все это безразлично.

Решительным шагом направилась в другое крыло, где находились комнаты Доминика. Он-то наверняка у себя, где же ему еще быть. И в его дверь стучать я не стала. Сразу вошла, намереваясь с порога потребовать объяснений.

А он ждал. Сидел на диване и смотрел на меня недовольно. Я заметила, что его щеку пересекает глубокая царапина. Кровь запеклась на ней сухой коркой.

– Я конечно рассчитывал, что однажды сюда придешь. Но не ожидал, что так скоро, – произнес он. – Вина?

– Не пью. Где она?

Он закинул ногу на ногу и жестом указал на кресло напротив.

– Так и будешь разговаривать, стоя у порога?

– Я с места не сойду, пока не скажешь, что с ней.

Моя жалкая угроза вызвала у него лишь ухмылку. Он молчал. Ждал, пока выполню распоряжение и сяду там, где велел. Но я не собиралась играть в его идиотские игры.

– Просто скажи мне. Неужели что-то такое случилось, о чем нельзя сказать?

Всего два слова: все нормально. Или другие: она жива. Или вот еще: цела и невредима. Две секунды, и незачем устраивать весь этот цирк.

– Я не желаю общаться в таком тоне, – ответил он.

– Тебе просто нравится надо мной издеваться, – догадалась я.

Вновь себе напомнив, что он маньяк и садист, а то за последние дни совсем об этом забыла. Встретилась с его альтер-эго, заботливым и ласковым чудовищем, и расслабилась. Только то был не он. Не Доминик. Вот его истинное лицо, безупречно красивое и абсолютно безжалостное. Неестественно бледное в таком освещении.

– Мне нравится, когда ты послушна. Доверять тебе. А сегодня ночью ты показала, что я все еще не могу тебе доверять. Подойди и сядь.

– Не хочу я к тебе подходить! Я тебя боюсь. Особенно после сегодняшней ночи. Она жива?

– Значит, меня боишься больше, чем ночных чудовищ?

Он не собирался отвечать. Казалось, готов был развлекаться таким образом до самого утра. Что ж, его можно понять. Здесь не так уж много развлечений.

– Ты и есть чудовище. От них хотя бы можно сбежать или спрятаться.

Сама не поняла, что его в этих словах задело. Доминик вдруг встал, подошел ко мне... И я заметила пятна крови на обивке дивана там, где он сидел. Подняла на него испуганный взгляд. Его бледность... Похоже, дело вовсе не в неподходящем свете.

– Это... Это...

– Ах, это... – поморщился он, увидев, на что я смотрю. – Не беспокойся, это моя. За меня ведь ты не беспокоишься. – Он усмехнулся и положил мне на плечо ладонь. Тяжелую как камень. – Неужели до сих пор не поняла, что никто никогда не нуждался в тебе так сильно. Не берег тебя так, как я стараюсь беречь.

– Будто ценную вещь? – пропищала я, чувствуя, как тепло его руки проникает сквозь одежду. Прикасается к коже. Как это пугает, когда он ко мне прикасается.

Неужели не видит? И правда верит, что я могу его такого полюбить? Среди всего этого кошмара?

– Вряд ли на свете есть вещь, столь же ценная, – невозмутимо отозвался Доминик. – Но и ты должна сделать шаг навстречу. Иначе ничего не выйдет.

– Значит, увы. Ничего не выйдет...

Он стиснул мое плечо чуть сильнее, и я замолчала. Мне показалось, или ткань платья стала влажной?

– Предоставь это мне. Все, что от тебя сейчас требуется – быть осторожной. Слушаться. Оставаться за запертой дверью после полуночи и не лезть туда, куда нельзя. Неужели настолько сложно усидеть на месте?

Я покосилась на его руку и увидела, что под ней действительно расплылось пятно. Мокрое. Красное.

– У тебя кровь из рукава течет, – пробормотала растерянно. Как он может вести себя так, будто не замечает?

– Пустяки. Не стоит времени, которое потрачу на перевязку. Я, кажется, говорил, что на мне все заживает на рассвете?

– Да, но... Неужели не чувствуешь боли?

– Отчего же. Чувствую. Так часто, что давно привык.