61

Я пыталась вообразить, как это: не любить, но помнить. Что-то вроде воспоминаний о бывшем, с которым когда-то многое связывало, но чувства давно остыли? Мило, конечно, но вернуть уже не хочется, пройденный этап.

– Я... Рада, что на меня не злишься. Но даже если все помнишь, это ведь не твои воспоминания, а его. Неужели кроме них совсем ничего не осталось?

Он покачал головой.

– Из меня словно действительно сердце вырвали, осталось пустое место. А ведь жил себе спокойно без этой своей части, сам того не понимая, и не мучился. Не видел разницы.

– И в чем же она? – спросила внезапно севшим голосом.

Внутри все сжалось от тоски. Доминик. Точно он, прежний, только пришибленный слегка. Нет больше его доброй половинки. Умерла по-настоящему, насовсем.

– Радость у меня отняли. Всю радость, нет ее больше. Нет настоящего счастья, нет покоя, зато теперь есть память о том, что они бывают. Были, но недолго и будто не со мной.

– Надеешься, что смогу тебе все это вернуть?

– Не уверен, что это вообще возможно. Но рядом с тобой кажется, что могу что-то изменить. Ты ведь меня знала тем, кем я мог бы стать, проживи жизнь иначе. Когда я смотрю на тебя, я чувствую отголоски того важного, особенного... Сложно объяснить. Тебя не должно это беспокоить, просто прими мою помощь. Считай ее платой за мое освобождение.

Лицо его было все так же обманчиво спокойно. Голос выдал. В нем отчётливо звучала тоска. Впервые мне стало по-настоящему жаль его.

– Неужели совсем ничего не радует?

– Нет. Чувствую азарт, удовлетворение когда получаю что хочу, наслаждение от обладания, но... Это все не то, оказывается. Не любовь.

– Ну... Я не знаю, что сказать. Честно, – я поднялась с места. – Прости, что перебиваю с такими низменными материями, но пора кашу снимать, пока не подгорела. Ты мне не поможешь?

Он встал, снял котелок, выпрямился и посмотрел на меня со странным выражением. Мы оказались совсем близко, ему всего один шаг сделать пришлось, чтобы вплотную подойти. Странное дело – мне не захотелось сжаться и замереть от страха, и рядом с ним не дрожали коленки.

– Когда я был зверем, сильнее всего на свете жалел, что никогда не смогу сделать это, – произнес он едва слышно.

А потом взял меня за плечи, склонился и поцеловал. Легко, просто коснулся губами губ ненадолго. Не почувствовав ответа, тут же отстранился. Я же вытаращилась на него, хлопая глазами, от неожиданности ничего не соображая.

– Прости. Тебе наверное было неприятно, – сказал он, отпустил меня и отступил на полшага.

– Нет, мне не было. Просто растерялась. Это было слишком внезапно, – ответила честно.

Да, неприязни я не испытывала. Если бы проделал такое раньше, когда в его присутствии теряла дар речи, у меня бы наверняка истерика началась. А его поцелуй казался чем-то совершенно невинным. Просто желание стать ближе, прикоснуться. Губы его были нежными и теплыми. Осторожными, словно боялся спугнуть...

И тут до меня дошло.

– Ты что же, думал, поцелуй тебя расколдует? Серьезно?

Такой большой, а в сказки верит!

– Надо же было попробовать. Не смейся. Ты совершенно ничего не смыслишь в магии, всякое бывает, – он нахмурился, видя, как я кривлюсь, сдерживая улыбку. А потом вдруг сказал: – И мне хотелось это сделать.

– Зверю хотелось. Не тебе.

А он не мог. Я вдруг в полной мере осознала, что он был не просто разумным существом, а человеком, запертом в зверином теле. Со всеми человеческими чувствами. Наверное, и влюбился в меня по-настоящему, понимая, что для меня он что-то вроде огромного живого плюшевого мишки, не более. Глаза защипало, еле сдержалась, чтобы не разреветься.

– Мне хотелось, – пробурчал Доминик. – Не огорчайся, больше пытаться не стану.

Отвернулся, подбросил дров в огонь и уселся на прежнее место. Каша выглядела и пахла вполне аппетитно. Я раскладывала ее в найденные в одном из рюкзаков миски и ощущала на себе взгляд, но он ничего не говорил. Молча мы принялись за еду. Только тогда я поняла, что адски голодна, оказывается. А он ел не торопясь, будто неохотно.

– Наверное, тебе такое совсем невкусно, после любых деликатесов, какие ни пожелай, – нарушила я молчание, разделавшись со своей порцией.

– Нет, ты прекрасно справилась. Я и не думал, что из столь скудных припасов получится хорошая еда, – вежливо ответил он. – Просто не голоден. Не то что ты. Неужели они тебе за все время куска хлеба не дали?

– Они достаточно вежливо со мной себя вели. Делились тем, что имели, – возразила я. Зачем лишнего наговаривать. – Я слишком нервничала, как-то было не до еды.

– Теперь успокоилась? – улыбнулся он, глядя, как накладываю добавки.

– Да. Как ни странно.

И откуда только взялась уверенность, что он не причинит мне вреда и другим не позволит! Я ведь уже не самое дорогое, что у него есть, и помочь больше ничем не смогу. Даже поцелуй не сработал. Да, он мне обязан, но насколько велика его благодарность?

– Не волнуйся. Я о тебе позабочусь, защитить по крайней мере точно сумею. Меня, как видишь, все еще боятся, – Доминик словно прочитал мои мысли. – Или не доверяешь?

– Расскажи мне все. Я не могу доверять, если продолжишь скрывать правду о себе. Все равно я теперь многое знаю.

– Что тебе интересно? Как в бою с повстанцами нас поймали в мешок и отрезали от королевских войск? Или о последнем сражении, в котором я потерял почти всех своих бойцов? Как последний отряд загнали сюда, в гиблый лес? Я проиграл свою войну. Вот что случилось.

– Неужели считаешь, что виноват только в этом? – не выдержав, усмехнулась я. – Не за то ли тебя прокляли, что людей убивал и пытал с особой жестокостью?

– Предателей, врагов короны, дезертиров и преступников, – ответил он холодно. – Возможно, порой наказание было... чрезмерным. Но всегда заслуженным. Я не ел младенцев на обед, что бы тебе ни наговорили.

– Тебя прокляла собственная мать. Это что же такое надо натворить...

– Я расскажу. Никто кроме меня не знает правды, все, кто был там, давно мертвы. Но раз так хочешь услышать...

И он рассказал. Как искал спасения в доме своей матери, сильнейшей колдуньи тех времен. Она позволила им пройти через лес, приняла в своем доме. А потом предала.