Глава 38. Вот так новость!

Лилиан

Прошло уже несколько дней.

Несколько долгих, странных дней, в которых нет его.

Я мешу тесто, и пальцы будто сами помнят его прикосновения. Грубые, сильные, но такие осторожные. Метка на шее сегодня молчит, но я уже знаю, что с наступлением темноты она снова загорится. Будто он где-то рядом. Будто наблюдает за мной.

— Лилиан, поторопись! Нам скоро открываться, а хлеба еще не напекли и половины! — Ушастик мечется между полками, его длинные уши хлопают, как крылья испуганной птицы. — Я уж молчу про булочки и печенье!

Я киваю, но мои движения медленные, будто сквозь воду.

— Лилиан, ты в порядке? — Пухляш забирается мне на плечо, его маленькие лапки осторожно гладят мои волосы.

— Я в норме, — лгу, прекрасно понимая, что он знает правду. Его нос виновато опускается вниз. Голова отрицательно качается из стороны в сторону. Он понимает. Слишком хорошо понимает мои чувства.

Поправляю воротник, чтобы скрыть метку. Хотя зачем? Они все уже видели ее. Видели, как он смотрел на нее в тот день. Будто она была чем-то ужасным. Омерзительным.

— Он не придет. Ты же понимаешь? — голос Пухляша тихий, но каждое слово врезается в грудь.

— Понимаю.

Выкладываю тесто в форму, но оно кажется слишком липким, слишком живым. Будто сопротивляется мне.

— Давайте сегодня попробуем испечь что-то из тетради, — предлагаю, ведомая странным чувством в груди.

Мучными руками вытаскиваю тетрадь Лоры. Старую, потрепанную, с пожелтевшими страницами.

Пекарня сразу оживает. Полки скрипят, будто подбадривая, а где-то в углу мыши начинают перешептываться.

Но на душе все равно тоска. Тяжелая, липкая, как это тесто.

Мне его не хватает.

Будто кто-то вырвал у меня из груди частичку самой себя и унес с собой.

И даже пекарня, даже ее смех и шорохи, это все кажется чужим.

Я чувствую, как меня тянет к нему. Каждый вечер, когда метка начинает гореть, я закрываю глаза и представляю его где-то там, в своем замке.

А потом злюсь. Злюсь на себя за эти мысли.

Он решил уйти. Значит, пусть уходит.

Но почему тогда каждую ночь я просыпаюсь от того, что ворочаюсь, будто пытаясь найти его тепло рядом?

Почему, когда мешу тесто, я ловлю себя на том, что жду его грубого голоса?

Почему...

— Лилиан? — Пухляш тычется мордочкой в щеку. — Ты плачешь.

Быстро вытираю лицо рукавом.

— Это от муки.

Но мы оба знаем — это ложь.

Достаю из тетради рецепт: “Печенье с каплей горечи”.

— Попробуем это.

Пекарня затихает, будто затаив дыхание. Я начинаю месить, но пальцы дрожат.

Он не придет.

Но метка на шее внезапно оживает. Ее тепло распространяется по всему телу.

Где-то там, в груди, я чувствую, что он тоже помнит.

Вечер опускается на деревню, как тяжелая бархатная завеса. Я выхожу во двор, и холодный воздух сразу обжигает щеки. Приятная усталость отдается тяжестью в руках. Ноги гудят, но я не обращаю на это ни малейшего внимания.

Где-то вдалеке перекликаются совы, их голоса разлетаются эхом по спящим полям. Ветер шевелит высохшие стебли полыни у забора, и они издают тонкий, скрипучий звук, будто старуха перебирает костяшки на счетах.

Мои босые ноги вязнут в холодной росе. Каждая травинка под ними кажется ледяной иглой. Я обхватываю себя за плечи, но пальцы лишь бессмысленно впиваются в тонкую ткань ночной рубахи.

На дворе никого. Он совершенно и абсолютно пуст.

Там, где обычно сворачивался огромный драконий силуэт, теперь лишь смятая трава да несколько опавших яблок. Одно из них я пинаю ногой, и оно с глухим стуком ударяется о стену сарая, оставляя на серых досках клейкий след.

— Глупости, — шепчу я, когда глаза сами поднимаются к небу.

Луна сегодня странная. Огромная, медно-красная, будто налитая деревенским соком. В ее свете облака кажутся кровавыми подтеками на темном стекле ночи. И на секунду...

На секунду мне чудится знакомый силуэт среди облаков.

Широкий размах крыльев, изгиб длинного хвоста, мерцание чешуи...

Я резко моргаю и видение растворяется. Лишь летучая мышь мелькает между ветвей старой груши.

Грудь сжимает так сильно, что я ловлю себя на мысли, что вот-вот задохнусь. Пальцы сами тянутся к метке на шее. Сегодня она холодная и безжизненная, как речной камень.

— Почему я вообще думаю о нем...

Начинаю мысль, но тут же сжимаю зубы. Ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на нежной коже.

Он ушел.

Он выбрал уйти.

А я...

Я...

— Лорд! К нам едет лорд! Собственной персоной! — мужской крик разрывает ночную тишину, как нож, гнилую ткань.

Я застываю, словно застигнутая на месте преступления.

Улица, обычно пустынная в этот час, теперь оживает с пугающей быстротой. В окнах зажигаются огни. Желтые, дрожащие, как испуганные светлячки. Двери скрипят и из них высыпают люди, еще не застегнувшие кафтаны, с растрепанными волосами.

— Он едет сюда! Скорее! Слушайте все! Он едет в нашу деревню! Это же честь неслыханная! Такой человек и в нашем захолустье!

Их лица в свете факелов кажутся мне странно чужими. Щеки раскраснелись от возбуждения, глаза блестят, как у детей на ярмарке. Старая Марфа даже крестится, а ее дрожащие пальцы мнут край фартука.

И все они...

Все движутся ко мне.

К пекарне.

— Лилиан! Это же твоя заслуга!

Мне протягивают кувшин с молоком. Его запах ударяет в нос, но я лишь машинально киваю.

— Он приехал из-за тебя! Ты стала той, ради кого он решил почтить нас своим присутствием! Твоя пекарня! Она сделала нас известными на весь мир!

Они вливаются в пекарню, как вешние воды в русло. Их шумные тела заполняют пространство, сметая все на своем пути. Пальцы хватают остатки печенья, хлеба, булок. Все, что осталось после сегодняшнего дня. Крошки сыплются на пол, но никто не обращает внимания. Звон монет становится оглушающим. Ничего не понимаю. Лишь успеваю хватать выручку и отправлять в небольшую коробку под столом.

— Что за лорд такой волшебный? — слышу я свой собственный голос, фальшивый, как медная монета. — Почему внезапно столько шума из-за его визита?

— Он же может помочь нам и нашим землям. Это же лорд Лукас!

Мир вокруг меня резко теряет цвет.

Руки немеют. Пальцы становятся чужими, деревянными. По спине бегут мурашки, а на коже выступает липкий пот, холодный, как вода в колодце в канун зимы.

Я отступаю назад и спотыкаюсь о порог. Теряю равновесие, но совершенно не чувствую боли. Только холодный ужас, разливающийся по жилам.

Пекарня замирает. Ставни перестают хлопать. Даже пламя в печи пригибается, будто от сильного ветра.

Мыши в углу сбиваются в кучу. Их маленькие тельца дрожат, как осиновые листья.

Это он.

И он идет...

Прямо за мной.

Тень от ворот удлиняется, тянется ко мне, как чернильная лужа.

Где-то за спиной у кого-то падает кружка. Звон разбитого глиняного горшка разносится по всей улице, но я не могу прийти в себя.

Он идет за мной.