Глава 40. Приговор.

Воздух в пекарне внезапно становится густым, как непросеянная мука. Первое, что я слышу — глухой удар о дверь, прежде чем она распахивается с оглушающим треском, сорвав с петель медный колокольчик. Он падает на пол с жалобным звоном, словно предупреждая об опасности.

— Хватайте их всех! — гремит чей-то хриплый голос.

Двое мужчин в синих ливреях врываются внутрь. Первый, широкоплечий, с лицом, покрытым оспинами, грубо отталкивает меня в сторону. Я чувствую, как ребра ударяются о край стола, а по спине разливается горячая волна боли. В глазах мутнеет, но я успеваю увидеть, как второй, тощий, с длинными пальцами, как у паука, уже засовывает Пухляша в мешок из грубой мешковины.

— Нет! Оставьте его! — кричу я, но в ответ получаю очередной толчок. На этот раз я падаю на колени, и острый угол полки впивается ровно в мое бедро.

Мыши... Боже, мои мыши!

Тощий слуга хватает их голыми руками, сжимая так, что их маленькие тельца изгибаются от боли. Я слышу их писк. Не привычный радостный, а пронзительный, полный ужаса. Мякиша он хватает за хвост и бросает в мешок, как выбрасывают мусор.

Бейн превращается в рыжий ураган. Он вцепляется когтями в руку тощего, оставив на коже кровавые полосы. Но второй гигант просто смеется и тут же бьет кота ладонью по голове. Звук глухой, страшный. Бейн замирает на мгновение. Его зеленые глаза становятся стеклянными, а потом он падает на бок, слабо дергаясь.

— Бейн! Нет! — пытаюсь подняться, но чья-то сапожища прижимает мою юбку к полу. Пекарня оживает. Все, что когда-то лежало на полках, летит в этих мерзавцев, но они ловко уворачиваются.

Их смех. Устрашающий, омерзительный, заполняет все вокруг. Я слышу, как жалостно пищат мыши, и мое сердце обливается кровью.

Это все я. Это моя вина. Если бы я сюда не пришла, то…

Скрип дверцы кареты заставляет обернуться. Медленный, скрипучий, как гробовая крышка.

— Лилиан, прекрати!

Из кареты выходит отец, раздвигая слуг, как занавес. Его новый камзол пахнет камфорой и чем-то химическим. Не как раньше, когда от него пахло табаком и коньяком. Теперь он выглядит как чучело самого себя.

— Ну вот и встретились, доченька, — говорит он, и его голос звучит как скрип несмазанных колес.

Я замечаю, как его пальцы нервно перебирают что-то в кармане. Старая привычка. Он всегда теребил монетку, когда лгал.

На секунду в груди вспыхивает тепло. Глупое, детское. Он же не... Он не...

— По всей видимости, Лилиан, тебе мало было того, что твою пекарню чуть не разнесли в щепки во время ограбления. Да и предупреждение с поджогом ничему тебя так и не научило.

Холод. Будто в живот выплеснули ведро ледяной воды.

Это был он.

Его люди. Его приказ.

— Ты…, — голос срывается. Горло сжимает невидимыми тисками. — Ты подстроил то ограбление, — шепчу я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Я пытался тебя предупредить, что пора вернуться туда, где твое место, но ты по всей видимости слишком глупа, — смакуя слова, растягивает он.

В углу дергается мешок. Я слышу, как Пухляш отчаянно пищит, а Ушастик с Мякишем пытаются грызть мешковину. Бейн слабо дергает лапой, но подняться не может.

— Отпустите их! Они ни в чем не виноваты! — мой голос срывается на крик.

Отец медленно достает из кареты канистру. Внутри зловеще булькает какая-то жидкость, когда он ставит ее на стол. Капля горючего вытекает и растекается по дереву, оставляя жирный след.

— Выбирай, дочь. Или ты возвращаешься к своему жениху добровольно…, — он проводит пальцем по канистре, — или я устрою здесь такой пожар, что от твоих мышей останется только пепел.

Бейн слабо шипит. Я вижу, как он пытается подняться, как дрожат его лапы. Пухляш в мешке бьётся, как рыба на суше. А его братья... Боже, их писк режет слух сильнее острого ножа.

Я закрываю глаза. И вижу Уолтера. Его золотые глаза. Его чешую, теплую, под моими пальцами. Слышу его слова, что он всегда будет рядом.

Открываю глаза и по моим щекам стекают слезы.

— Я поеду с вами, — шепчу я.

Отец улыбается.

— Лукас, дорогой. Я же говорил тебе, что на всех есть управа. Даже если это моя непокорная дочь, — хрипит он, и лорд Лукас улыбается.

Облизывает свои пересохшие губы. Подступает на шаг ко мне. Его влажная ладонь ложится на мою голову. Чувство омерзения с бешеной скоростью проносится по телу.

— Ты прав. На каждого найдется управа. Приступай! — выкрикивает он, и его слуги словно из неоткуда вытаскивают табличку.

Небольшой кусок дерева, на котором неровным почерком написано: “Закрыто”.

— Уолтер, где же ты? — хрипло вырывается из моего пересохшего горла, но я понимаю, что он не придет. Он хотел получить прощение пекарни и получил его. А я…я никогда не была важной частью его жизни.

Воздух в пекарне становится густым, как невыпеченное тесто. Я чувствую каждую пылинку, застывшую в солнечном луче, каждую крошку на полу, которая больше не шевелится под чьими-то шагами.

— Давай, милая. Нам пора. Торжественная церемония ждет нас, — хрипит Лукас, притягивая меня ближе к себе. — Ты же не думала, что я действительно позволю тебе безнаказанно сбежать от меня? — в его глазах вспыхивает ярость.

Рука замахивается. Я хочу закрыть глаза, но замечаю его.

Среди толпы зевак, собравшихся поглазеть на мое унижение, Уолтер стоит особняком. Высокий, молчаливый, с лицом, застывшим в каменном безразличии. Солнце играет на его скулах, подчеркивая резкие черты, а глаза...

Его золотистые глаза пусты.

— Я бы не советовал поднимать руку на женщин, — его стальной голос рассекает воздух.

— Это… это моя жена! — кричит Лукас. Его голос звенит, как разбитое стекло. — Она сбежала со свадебной церемонии и спряталась здесь!

Сердце замирает.

Уолтер смотрит на меня.

— Правда?

— Да, но…, — вырывается у меня голосом, полным отчаяния.

Он медленно кивает.

— Раз так, то я не вмешиваюсь.

В его глазах что-то мелькает. Боль? Гнев?

Он молчит. Чему-то кивает, но не уходит. Не помогает. Просто стоит в стороне, повернувшись к нам спиной.

Предатель!

— Подумай, Лилиан, — отец берет меня за подбородок, заставляя смотреть в его холодные глаза. — Ты же не собираешься поступать опрометчиво?

Оборачиваюсь.

Мыши брыкаются сидя в мешке. Их крошечные мордочки прижаты к ткани, носики дергаются. Они там, за окном, внутри пекарни, а я на улице. Рядом с теми, кто мне омерзителен.

— Я не буду поступать опрометчиво, — мой голос дрожит. — Я поеду с вами.

Лукас улыбается. Кивает слугам.

Те прикладывают табличку “Закрыто” к пекарне.

Молоток поднимается над дверью. Тук.

Гвоздь входит в дерево. Тук.

В мое сердце. Тук.

Последний удар.

Я смотрю, как они запирают дверь.

Как запирают меня.

Я стою, сжав кулаки, так сильно, что ногти впиваются в ладони. Где-то из пекарни слышится слабый писк мышей в мешке. Мой ленивый Бейн. Мои хранители...