Глава 58

Когда Эстрид и Архайон вошли в высокий, холодный зал собраний драконов с крошечным, сонным чешуйчатым комочком на руках, воздух внутри буквально напрягся, стал густым и тяжелым, словно перед ударом настоящей грозы. Тяжелые взгляды, полные древней мудрости и предубеждения, обрушились на них.

Леди Веринта, правительница лунного клана, поднялась первой с резного каменного трона. Её серебристые, почти белые зрачки сузились до тонких, холодных нитей, отражая мерцающий свет факелов.

— Вы принесли его сюда? В самое сердце наших законов? — её голос походил на лёд, скользящий по закаленной стали, без единой нотки тепла.

Искрёнок, почуяв враждебность и мощь, исходившую от собравшихся, проснулся, зашипел тоненько, как котенок, и вжался, стараясь спрятать всю свою маленькую мордочку в складках платья Эстрид.

Круг драконьих правителей, восседавших по периметру зала, не был рад. Их каменные лица оставались непроницаемыми.

— Он не может остаться с вами навсегда, — произнес зло и резко Кельдрик из огненного клана, пламя в его ноздрях вспыхнуло ярче. — Он не ваш кровный отпрыск, а дитя утраченного и проклятого рода. Это бремя для всех нас.

Саррион, стоявший за спиной брата, мрачно смотрел на старейшин.

— Его единственное место среди нас, — прорычал он. — Только здесь, среди сородичей, его смогут научить контролировать ту силу, что дремлет в его крови. У вас нет для этого ни знаний, ни права.

Младшие драконы, присутствовавшие как свидетели у дальних колонн, смотрели на испуганного малыша с явной жалостью, но ни один не смел перечить седым старейшинам. Традиция висела в зале невидимыми, но невероятно прочными цепями.

Архайон взорвался. Его гнев раскатился эхом под сводами, заставив дрогнуть пламя светильников.

— Он дитя! Он никому не принадлежит, как не принадлежит ветер или река! Он не вещь, которую можно делить по статьям ваших древних свитков!

Но Веринта одним движением руки прервала его оглушительным, низкочастотным рыком, от которого зазвенело в ушах.

— Молчи! Закон есть закон, Архайон, и он старше нас с тобой. Если он не рождён в санкционированном союзе двух признанных кланов, то до совершеннолетия он принадлежит общине и воспитывается тем кланом, чья кровь в нем преобладает. В его случае клану Пробуждающегося, что ныне рассеян.

Эстрид, чувствуя, как дрожь от гнева и страха за ребенка передается малышу, шагнула вперед, игнорируя собственное бессилие.

— Посмотрите на него! Он напуган. Он зовёт меня матерью в своих снах. Вы действительно, во имя буквы закона, заберёте его у тех, кого он инстинктивно считает семьёй? У тех, кто спас его?

Веринта замолчала. Её ледяной взгляд скользнул по дрожащему тельцу Искрёнка, и что-то на мгновение дрогнуло в глубине её серебряных глаз.

Тогда, медленно, словно сама гора, поднялся самый древний из присутствовавших драконов — Торазин. Его чешуя давно утратила цвет, став белой и шершавой, как выветренная кость, а голос звучал, как скрип древних деревьев.

— Дитя, — начал он, и все затихли. — Закон существует не для порабощения, а чтобы защитить таких, как он. И таких, как вы. Без должного обучения, когда его сила пробудится, он может непреднамеренно сжечь дотла и себя, и тех, кого любит. Даже вас.

— Тогда научите его! — крикнула Эстрид, и её голос, полный отчаяния, сорвался на высокой ноте. — Но не отнимайте! Мы можем быть рядом. Мы будем учиться вместе с ним!

В зале повисла тягучая, невыносимая тишина. Даже пламя, казалось, замерло.

Потом Торазин медленно, тяжело кивнул своей огромной головой.

— Он будет воспитываться всем кланом, под наблюдением Веринты и Кельдрика. Его будут обучать. Но… — он сделал паузу, давая слову нависнуть в воздухе.

— Но? — Архайон стиснул зубы так, что на скулах выступили белые пятна.

— Но вы будете иметь право быть рядом. Каждый месяц он будет проводить одну неделю с вами, под вашей опекой. А когда подрастёт и обучится контролировать свою суть… — старый дракон посмотрел прямо на Искрёнка, — сам выберет, где и с кем ему жить. Это будет его право, данное кровью его отца.

Когда Веринта, теперь уже с необычной осторожностью, забрала сонного и снова испуганного Искрёнка в свои огромные, но теперь мягкие лапы, Эстрид не заплакала.

Она стояла посередине зала, прямая и жесткая, как клинок, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и смотрела, как серебристая драконесса уносит часть её сердца в глубь горной крепости.

— Это несправедливо, — прошептала она в мертвую тишину, оставшуюся после них.

Архайон молча обнял её, прижав к груди, где его сердце билось так же яростно и горько.

— Но это не навсегда. Это отсрочка, а не приговор.

Замок, в который они вернулись, оглушительно опустел. Эстрид бродила по безмолвным коридорам, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась зловещей. Она заглядывала в угол у камина, где они оставили для малыша мягкие шкуры, и сердце сжималось от боли.

— Мы вернём его, — внезапно, уже ночью, сказал Архайон. Они стояли на том самом уступе, где всё началось. Его голос был твёрдым, как скала.

— Как? Закон…

— Я добьюсь его пересмотра. Буду будить каждого старого упрямца, приводить доводы, пока они не устанут от моего рыка. Или… — он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонь непокорности.

— Или? — в голосе Эстрид зазвучала слабая надежда.

Он оскалился в улыбке, в которой было больше драконьей хищности, чем человеческой теплоты.

— Или найду способ обойти его. Мы с тобой вместе это сделаем.

На рассвете, когда первые лучи только коснулись зубцов стен, у ворот их замка нашли маленький, заботливо завернутый в лист папоротника сверток.

Внутри лежал гладкий речной камень, на котором кто-то острым когтем нацарапал три слова, выведенные с детской неуверенностью, но с огромной силой чувства:

«Скучаю. Вернусь.»

Эстрид прижала еще теплый от чьего-то дыхания камень к груди, прямо к сердцу. На её губы, впервые за этот долгий вечер, вернулась тень улыбки.

Они не сдадутся. Никогда.