Глава 6

Жизнь обрела ритм, похожий на строгий, но умиротворяющий церковный гимн. Каждые три дня, ранним утром, Элли отправлялась в храм, а с нею, словно верные пажи, шли Вирджиния и Марта. Церковный хор из двадцати разношёрстных ребятишек перестал быть сборищем голосистых сорок, а начал звучать в унисон. Сначала робко, затем всё увереннее. Элли находила подход и к застенчивой дочери мельника, и к озорному сыну кузнеца, превращая скучные распевки в весёлую игру.

Успехи были заметны невооружённым глазом, а слух прихожан они радовали каждое воскресенье. Вскоре к Элли стали подходить родители сначала осторожно, затем всё увереннее.

— Мисс Моррен, а не могли бы вы позаниматься с нашей Эми дополнительно? Она так расцвела на ваших уроках!

— Мой Томас, кажется, делает успехи, мисс Моррен. Не возьмёте ли его на частные уроки?

Железная шкатулка, где когда-то лежали четыре шиллинга, начала потихоньку тяжелеть. Монеты были сначала в основном медные, но вскоре там зазвенело и серебро. Это были не баснословные суммы, но это была независимость. Маленькая, хрупкая, выстраданная финансовая независимость.

Впервые за долгие месяцы Элли смогла зайти в лавку модистки и купить не остатки, а новые отрезы ткани — крепкий ситец для повседневных платьев и даже несколько ярдов хорошенького лилового муслина «для выхода». А увидев в витрине нить дешёвых, но удивительно нежных розовых коралловых бус, она, не раздумывая, купила и их.

Вечером она протянула футляр Вирджинии.

— Это тебе, дорогая. Чтобы ты не забывала, что ты всё ещё юная леди, а не только моя помощница по хозяйству.

Вирджиния открыла коробочку, и её глаза наполнились слезами. Она молча прижала бусы к щеке, а потом обняла Элли так крепко, как не делала уже много недель. В тот вечер она ужинала, не снимая их, и розовые бусины мягко оттеняли бледность её кожи, делая лицо одухотворённым и ещё более красивым.

Но это же новоприобретённое благополучие омрачалось одной мыслью, которая постоянно крутилась в голову у Элли. Вирджиния. И Александр Лоуренс.

Теперь, приходя в церковь, Элли всё чаще видела их вместе. Они могли стоять у старой тисовой изгороди, разговаривая о чём-то, или прогуливаться по дальним аллеям, где было тихо и пустынно. Вирджиния, обычно сдержанная, в его обществе расцветала. Она смеялась его шуткам, слушала рассказы о лондонских лекциях и дебатах, и её взгляд, устремлённый на него, был настолько откровенным, что у Элли сердце сжималось от предчувствия.

«Александр… Студент. Будущий финансист, — безжалостно анализировала она, наблюдая за парой из окна приходского дома. — Сколько лет ему ещё учиться? Два года, три? А потом — скромная должность клерка в сити, арендованная комната, годы упорного труда, чтобы хоть как-то встать на ноги. Он не сможет жениться сейчас. Не сможет и через год. Он просто не сможет содержать жену. А если сможет, то жизнь их будет очень скромной. А что тогда с Мартой? Со мной? Если я потеряю работу у викария, никто мне уже не поможет!»

Её первоначальный, циничный план — выдать Вирджинию за обеспеченного человека — лежал в руинах. Вместо этого вырисовывалась перспектива, где она, Элли, должна будет содержать не только себя и Марту, но и влюблённую сестру, чей избранник не в состоянии предложить ей ничего, кроме своих чувств и туманных надежд на будущее. Это была чудовищная несправедливость, и от этой мысли Элли становилось горько и обидно.

Именно в таком настроении, угрюмом и раздражённом, они возвращались домой после вечерней репетиции в преддверии большого праздника. Сумерки сгущались, окрашивая каменную церковь в лиловые тона. И тут на дороге, плавно вынырнув из-за поворота, появился их старый знакомый.

Граф Соррей ехал на своём вороном жеребце, и даже в полумраке его фигура казалась безупречной и чужой. Увидев их, он не проскакал мимо, а осадил коня и легко спрыгнул на землю.

— Мисс Моррен, мисс Вирджиния, — кивнул он, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по их фигурам, задержавшись на новых платьях и, на мгновение, на коралловых бусах Вирджинии. — Надеюсь, Уэстли продолжает вас радовать своим гостеприимством?

— Мы весьма признательны, милорд, этому городку, — сухо ответила Элли, делая безупречный реверанс. Её тон давал понять, что они не расположены к разговорам.

Но Марта, чьи детские обиды и радости были мимолётны, а любопытство — вечно, не удержалась.

— Мы идём из церкви! Элли учит нас всех петь! А я очень хочу увидеть ваше аббатство вблизи! На холме оно такое таинственное!

Вирджиния тихо ахнула от ужаса и такой бестактности. Элли почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Граф, однако, не нахмурился. Он медленно перевёл взгляд с восторженного лица Марты на смущённое лицо Вирджинии, и его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

— Детское любопытство — не порок, — произнёс он, и в его голосе, как показалось Элли, прозвучала едва уловимая насмешка. — Если уж вам так не терпится, то приглашаю вас всех на чай в субботу. Леди Дженнифер, моя сестра, будет рада вашему обществу.

Это было не приглашение, а приказ. Но не успела Элли придумать, что ответить, а Вирджиния — сообразить, есть ли в его словах оскорбление, граф легко вскочив в седло, бросил на прощание:

— До субботы, леди, — он приподнял шляпу в знак прощания и ускакал, оставив их в облаке пыли и в полном смятении.

Как только он скрылся из виду, Элли обернулась к Марте, и её лицо исказила гримаса гнева.

— Марта! Как ты могла быть такой невоспитанной! Напрашиваться в гости — это верх неприличия! Ты понимаешь, куда ты нас втянула? В змеиное гнездо! Там, в этом аббатстве, наверняка будут какие-нибудь светские львицы, подруги его сестры, и они будут смотреть на наши простые платья, как на тряпки! Они будут шептаться и смеяться у нас за спиной! Мы опозоримся!

Марта расплакалась. Вирджиния попыталась вставить слово:

— Может, он и вправду просто хочет быть любезным…

— Любезным? — перебила её Элли. — Он смотрит на нас, как коллекционер на редких жуков. «Бедные, но приличные сиротки, посмотрим, как они себя поведут в приличном обществе». Нет, мы должны как-то отказаться от этой чести.

Но отказаться от приглашения графа Соррей значило нанести ему публичное оскорбление, последствия которого в их шатком положении были непредсказуемы.

Оставшиеся до субботы дни прошли в лихорадочных приготовлениях. Нэнни, узнав новость, пришла в восторг и тут же взяла командование на себя.

— В аббатство! О, девочки мои, это такая честь! Надо все срочно перешивать! — И она, вооружившись иголками и ножницами, и вместе с Вирджинией принялась за работу. Они распарывали старые платья, комбинировали ткани, придумывали новые фасоны, чтобы скрыть простоту материала изяществом покроя.

Элли, скрепя сердце, снова отправилась в лавки. Она купила Вирджинии косынку из тончайшего брюссельского кружева — невероятную роскошь, стоившую ей почти недельного заработка. Себе — нарядную шаль с изысканным цветочным узором, которая могла своей расцветкой скрыть излишнюю скромность платья. И ещё — ленты. Шёлковые ленты для волос, бархатные — для отделки выреза и рукавов. Каждая покупка отзывалась в душе уколом, но она делала это с холодной решимостью солдата, готовящегося к бою.

Разглядывая в зеркале, как новая лента удачно оттеняет цвет её глаз, Элли поймала себя на мысли, что уже совсем неплохо разбирается в тонкостях местной моды. Горькая, кривая улыбка тронула её губы. Дорого же ей обходится этот приём в аббатстве. Она улыбалась, но в этой улыбке не было радости, лишь горечь и усталая решимость. В субботу им предстояло сражаться, доказывая, что они достойны чести пить чай в доме графа. И Элли была полна решимости эту честь отстоять, даже если для этого пришлось потратить все свои сбережения на кружева и ленты. Ведь возможны разные чудеса. Возможно, из пригласят в аббатство в те дни, когда туда приедут молодые люди из Лондона, и тогда Вирджиния сможет сделать свой выбор, выкинув из головы бедного сына викария.

Элли очень хотелось верить в чудеса. Потому что они уже случались с нею, и она надеялась и на следующее чудо.