Глава 12

Оставшиеся дни до конца недели пролетели как один миг. И как вечность.

Я просыпалась каждое утро с мыслью о том, что это ещё один день здесь. В «Шато де Роз». Рядом с ним. А засыпала с мыслью о том, что завтра будет ещё один. И так — каждый день, пока счастливое «ещё» не сменилось горьким «уже».

Мы много гуляли. Кассиан оказался неутомимым ходоком — он мог часами бродить по саду, по полям, по лесным тропинкам, которые вились за усадьбой. Я сначала уставала, но потом привыкла. Ноги ныли, но внутри было легко, почти по-детски радостно.

— Вы когда-нибудь собирали грибы? — спросил он однажды, когда мы свернули с дорожки в молодой берёзовый лес.

— В моём… — я снова запнулась. С каждым днём врать становилось всё труднее. — В моём детстве мы иногда ездили в лес. Но я больше любила собирать цветы. Грибы казались мне скользкими и подозрительными.

— Драконы любят грибы, — серьёзно сказал он. — Особенно жареные с луком.

— Вы собираетесь меня кормить грибами? — усмехнулась я.

— Я собираюсь показать вам, какие можно собирать, а какие — нет, — ответил он, нагибаясь и срезая ножом крепкий подберёзовик. — Смотрите: у этого шляпка снизу как губка. А у ядовитого — как юбочка. Запомните.

Я запомнила. И не только про грибы.

Он рассказывал о себе — не всё, конечно, но многое. О том, как рос в северных землях, где зима длится полгода, а солнце летом не садится за горизонт. О том, как учился в академии, где его дразнили «хвостатым» (хвост у драконов появляется только в истинном обличье, и в академии это считалось дурным тоном). О том, как потерял отца — дракон упал в ущелье, спасая крестьян от камнепада, и это был не героический жест, а просто порыв, мгновенное решение, которое стоило ему жизни.

— Мать не пережила, — сказал он тихо, глядя куда-то вдаль. — Она угасла за год. Просто перестала есть, перестала говорить, перестала быть. Драконы не умеют жить без своей пары. Это наше проклятие.

— Вы верите в пары? — спросила я, чувствуя, как сердце сжимается.

— Я верю в то, что можно прожить с человеком всю жизнь и не устать от него, — ответил он. — Называйте это как хотите. Судьба, проклятие, любовь. Это не важно. Важно, чтобы этот человек был рядом. По-настоящему.

Я молчала. Потому что боялась спросить: «А я могу быть этим человеком?»

В другие дни мы играли в карты — Кассиан учил меня старинной игре «Три дракона», где нужно было блефовать, не краснея. У меня получалось плохо: я краснела при любой попытке соврать, и он это замечал, но никогда не давил, не насмехался, не делал из моей слабости оружие.

— Вы слишком честны для этой игры, — сказал он однажды, когда я в очередной раз проиграла.

— А вы слишком хорошо умеете врать, — ответила я.

— Я не вру, — возразил он. — Я просто не договариваю. Это разные вещи.

— И в чём разница?

— Во лжи есть злой умысел. А недоговорённость — это просто пауза. Чтобы собраться с мыслями.

Я тогда подумала: «Он и сейчас недоговаривает. Что он скрывает? Что чувствует? Что боится?»

Но спрашивать не стала. Потому что сама была мастером недоговорённостей.

Однажды после ужина мы сидели на крыльце. Смеркалось, в саду зажглись фонари — магические, тёплые, с живым огнём внутри. Лиоретта и Жоффруа ушли спать рано — кузина жаловалась на мигрень, хотя я подозревала, что она просто хотела оставить нас наедине.

— Адель, — сказал Кассиан, глядя на звёзды. — Вы никогда не рассказываете о себе.

— Рассказываю, — возразила я. — Я рассказывала о тётушке, об имении, о том, как учусь управлять слугами.

— Это не о вас, — мягко сказал он. — Это о вашей жизни. А я хочу знать о вас. Что вы любите, чего боитесь, о чём мечтаете, когда остаётесь одна.

Я замолчала. Вопрос был простым, но ответ на него — сложным. Потому что я не могла рассказать правду. Не могла сказать: «На самом деле меня зовут Светлана, я менеджер из строительной фирмы, и я провалилась в этот мир через магическую дыру, о которой сама ничего не знаю». Не могла признаться, что боюсь не драконов, а собственного прошлого, которое тянется за мной, как привязанный к ноге якорь.

— Я боюсь одиночества, — сказала я наконец. — Но боюсь его так долго, что уже привыкла. Как к хронической боли. Она есть, но ты научился с ней жить.

— А если боль пройдёт? — спросил он. — Что тогда?

— Тогда я не узнаю себя, — честно ответила я. — И это страшно.

Он взял мою руку — в темноте, когда никто не видел. Просто сжал пальцы, и я почувствовала тепло, которое разлилось по всему телу.

— Я помогу вам узнать себя, — сказал он. — Если вы позволите.

— Позволю, — ответила я шёпотом.

И мы сидели так до тех пор, пока звёзды не стали тускнеть, а небо на востоке — светлеть.

На четвёртый день я поймала себя на том, что жду его утреннего появления в столовой с таким нетерпением, что не могу спокойно пить кофе. Что считаю минуты до прогулки. Что ловлю каждое его слово, каждое движение, каждый взгляд.

«Влюбилась, — сказала я себе в зеркало перед сном. — Влюбилась, как девчонка. В дракона. В мужчину, которого знаешь меньше недели. Поздравляю, Света, ты идиотка».

Но глаза в зеркале не выглядели испуганными. Они блестели.

На пятый день мы сидели в библиотеке — Жоффруа хвастался своей коллекцией старинных карт, а Лиоретта делала вид, что ей это интересно, хотя на самом деле клевала носом в кресле. Кассиан и я листали какой-то фолиант с гравюрами — изображения драконов, старых, почти мифических, с чешуёй, похожей на бронзу, и крыльями, которые закрывали небо.

— Это мой прапрадед, — сказал он, показывая на одну из гравюр. — Он жил триста лет назад. Был великим воином. И умер на поле боя — как и положено дракону.

— А вы? — спросила я. — Как вы хотите умереть?

Он задумался. На минуту, на две. Потом ответил:

— Я хочу умереть старым. В своей постели. Чтобы рядом сидела женщина, которую я люблю, и держала меня за руку.

— Это не героическая смерть, — заметила я.

— Я не герой, — ответил он. — Я просто человек, который хочет обычного счастья.

Я посмотрела на его профиль — чёткий, красивый, с лёгкой грустью в изгибе губ — и подумала, что он лжёт. Не мне. Себе. Потому что в нём было что-то героическое. Не в смысле подвигов, а в смысле готовности идти до конца. Ради того, во что веришь. Ради того, кого любишь.

«А любит ли он меня?» — в который раз спросила я себя и, как всегда, не нашла ответа.

На шестой день мы поссорились. Из-за ерунды — я сказала, что не люблю, когда мне помогают без спроса (Кассиан подал мне плащ, когда я собиралась на вечернюю прогулку, а я хотела взять другой). Он обиделся, я разозлилась, и мы не разговаривали целых два часа — рекорд для нас обоих.

Потом он нашёл меня в саду, у чёрных пионов. Подошёл, встал рядом, долго молчал. Потом сказал:

— Я не умею злиться долго. Особенно на вас.

— Я тоже не умею, — призналась я. — Но боюсь, что это пройдёт. И мы перестанем ссориться. И тогда станет скучно.

— Нам не будет скучно, — сказал он уверенно. — Обещаю.

Мы помирились и пошли смотреть на звёзды.

А на седьмой день я проснулась с камнем в груди.

Утро было серым — небо затянуло облаками, и солнце не пробивалось сквозь них. Я лежала в постели, смотрела на потолок и чувствовала, как страх — тот самый, липкий, холодный — выползает из своего убежища и сжимает сердце ледяными пальцами.

«Завтра я уезжаю».

Я не сказала этого вслух, но слово висело в воздухе, тяжёлое, как намокшая штора. Завтра. Последний день. Последняя прогулка. Последний вечер. А потом — дорога, пустая усадьба, тишина, которую никто не нарушит. И дракон, который останется здесь. Или уедет в свою столицу. Или в свои северные земли. И я, возможно, никогда его больше не увижу.

— Нет, — прошептала я в пустоту. — Не думай об этом. Ещё есть сегодня.

Но думать было невозможно.

Я спустилась к завтраку, и Кассиан сразу заметил, что со мной что-то не так. Он смотрел на меня внимательно, с тревогой, но не спрашивал — может быть, потому что догадывался. Или потому, что сам боялся услышать ответ.

— Вы плохо спали? — спросил он, когда мы остались вдвоём в холле (Лиоретта опять куда-то умчалась, Жоффруа — по делам).

— Нормально, — соврала я.

— Вы бледны, — сказал он, и его пальцы коснулись моей щеки — легко, почти невесомо. — Что-то случилось?

Я посмотрела в его золотые глаза, в которых отражался серый день, и поняла, что не могу врать. Не ему.

— Я думаю о завтрашнем дне, — сказала я тихо. — О том, что завтра я уезжаю.

Он убрал руку. Его лицо стало непроницаемым — как маска, за которую я так и не научилась заглядывать.

— Завтра, — повторил он. — Да. Я помню.

— И что вы будете делать? — спросила я, хотя вопрос был дурацким.

— Я поеду в столицу, — ответил он после паузы. — У меня там дела. Потом, возможно, вернусь на север.

— А потом?

— А потом — не знаю, — он посмотрел на меня долгим взглядом. — Всё зависит от многих обстоятельств.

— От каких? — спросила я, хотя догадывалась.

— От того, захочет ли одна баронесса видеть меня снова, — сказал он тихо. — Или предпочтёт забыть эту неделю, как странный сон.

У меня перехватило дыхание.

— Вы думаете, я могу забыть? — спросила я, и голос дрогнул.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Вы так много молчите о себе. Иногда мне кажется, что я знаю вас всю жизнь. А иногда — что мы совершенно чужие люди.

Я опустила глаза. Потому что он был прав. Я молчала. Скрывала. Боялась открыться, потому что открыться — значит, стать уязвимой. А я поклялась себе больше никогда не быть уязвимой. Ещё в прошлой жизни.

— Кассиан, — сказала я, собирая волю в кулак. — Я не умею быстро открываться. Я боюсь. Боюсь, что вы уйдёте. Боюсь, что я останусь одна. Боюсь, что всё это — просто красивая сказка, которая закончится, как только я сяду в экипаж.

Он не ответил сразу. Взял мою руку — обеими ладонями, как драгоценность, которую боится разбить.

— Адель, — сказал он, и его голос был низким, почти хриплым. — Я не уйду. Если вы не прогоните меня сами. Я не обещаю вам вечной любви — это было бы глупо и наивно. Я обещаю, что буду рядом столько, сколько вы позволите. И даже дольше.

— Почему? — спросила я шёпотом. — Почему я?

Он усмехнулся — невесело, с горечью.

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, я бы написал книгу и стал самым продаваемым автором в королевстве. Просто… вы. Вы — та, с кем я хочу говорить по утрам. С кем хочу гулять под дождём. С кем хочу молчать, когда нет слов. Разве этого не достаточно?

Я не выдержала. Слёзы — глупые, нелепые — потекли по щекам. Я не плакала уже давно — с тех пор, как оказалась в этом мире, а может, и раньше. Я запретила себе плакать, потому что слёзы — это слабость, а слабость — это боль. Но сейчас я плакала, и мне не было стыдно.

— Не плачьте, — сказал он, и его пальцы вытерли мои щёки — осторожно, как у ребёнка. — Я этого не вынесу.

— Я не плачу, — всхлипнула я. — У меня просто глаза мокрые.

— Драконы видят разницу, — сказал он, улыбнувшись. — Но я сделаю вид, что поверил.

Мы стояли в холле, обнявшись — первый раз за эту неделю. Не считая танца. Его руки были тёплыми, надёжными, и я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сильно, в такт моему.

— Кассиан, — сказала я в его плечо.

— М-м-м?

— Я не хочу уезжать.

— Тогда не уезжайте, — ответил он просто.

— Не могу. У меня усадьба. Дела. Травы, которые нужно собрать. Слуги, которые без меня разболтаются.

— Всё это подождёт, — сказал он. — Или не подождёт. Но вы — не подождёте. Вы нужны мне сейчас.

Я подняла голову, посмотрела в его глаза. Они были серьёзными, без тени шутки.

— Завтра я уеду, — сказала я. — Но это не конец.

— Нет, — согласился он. — Это не конец.

Мы не целовались. Не говорили слов любви. Просто стояли в полумраке холла, прижавшись друг к другу, и слушали, как стучат наши сердца — два испуганных, надеющихся, живых сердца.

А за окном шёл дождь. Такой же, как в день моего отъезда из собственной усадьбы. Но сейчас я не чувствовала грусти. Только странную, щемящую нежность. И веру в то, что завтра — не последний день.