Глава 13

Я не спала почти всю ночь.

Ворочалась в постели, смотрела на лунный свет, который пробивался сквозь щели в шторах, и слушала, как за стеной иногда скрипели половицы — может быть, слуги, может быть, мне просто казалось. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей. О нём. О завтрашнем дне. О том, как я сяду в экипаж, и он останется стоять на крыльце, и я буду смотреть на него через мутное стекло, и сердце будет разрываться на части.

«Ты влюбилась, — сказала я себе в который раз. — Влюбилась по уши. И теперь страдаешь. Как в шестнадцать лет. Поздравляю, Света, ты идиотка».

Но в шестнадцать я не страдала так остро. В шестнадцать всё казалось игрой, временной, почти ненастоящей. А сейчас — сейчас это было как нож в груди. Острый, холодный, беспощадный.

Под утро я забылась тяжёлым, беспокойным сном, и разбудил меня не стук в дверь, не голос Лиоретты, а тишина. Такая плотная, что звенела в ушах. Я открыла глаза, села на кровати и посмотрела в окно. Небо было серым — не дождливым, а каким-то предрассветным, бледным, как старая бумага.

«Сегодня», — подумала я. И внутри всё оборвалось.

Я оделась медленно, почти механически — достала дорожное платье (тёмно-синее, в котором приехала), расчесала волосы, заплела косу. В зеркале отражалась женщина с бледным лицом и запавшими глазами — не Аделина, не Светлана, а кто-то третий, уставший, потерянный, стоящий на краю чего-то важного.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Ты всегда справлялась.

Отражение не ответило. Только смотрело с укором, как будто знало, что я вру.

Внизу, в холле, меня ждал завтрак. Лиоретта хлопотала у стола, покрикивая на слуг, чтобы поторопились с корзиной в дорогу («пирожков положили? а сыру? а вина? вдруг она проголодается в пути!») Жоффруа стоял у окна, задумчивый, и пил кофе маленькими глотками.

Кассиана не было.

— Он в саду, — сказала Лиоретта, перехватив мой взгляд. — Сказал, что хочет попрощаться с пионами. Или с тобой. Не знаю, я не выспалась.

Я кивнула и вышла на крыльцо. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и каждый шаг давался с трудом — будто ноги наливались свинцом.

Он стоял у чёрных пионов — тех самых, которые мы рассматривали в первый день. Спиной ко мне, заложив руки за спину. На нём был тёмный сюртук — не повседневный, а парадный, почти церемониальный. Я никогда не видела его в таком. Он выглядел старше, серьёзнее, почти чужим.

— Кассиан, — позвала я тихо.

Он обернулся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который принял какое-то важное решение и уже не сомневается в нём.

— Адель, — сказал он. — Подойдите.

Я подошла. Встала рядом, глядя на пионы — чёрные, бархатные, с каплями росы на лепестках. В саду было тихо, только птицы перекликались где-то вдалеке, да ветер шевелил листву.

— Вы уезжаете сегодня, — сказал он.

Не вопрос — утверждение.

— Да, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Экипаж подадут через час.

— Я знаю.

Он замолчал. Я тоже. Мы стояли рядом, не глядя друг на друга, и тишина была такой густой, что можно было резать ножом.

— Адель, — сказал он наконец, и его голос дрогнул — впервые за всё время нашего знакомства. — Я не умею говорить красиво. Я не поэт и не певец. Я воин. Дракон. Я привык действовать, а не рассуждать.

Я молчала. Сердце билось так сильно, что, казалось, его слышно во всём саду.

— Я думал об этой неделе, — продолжал он, всё ещё глядя на пионы. — О том, как вы смеётесь. О том, как вы смотрите на дождь. О том, как вы держите яблоко — бережно, будто оно живое. О том, как вы танцуете — сначала боясь, а потом с каждым шагом всё свободнее.

Он повернулся ко мне. В его золотых глазах не было ни игры, ни кокетства — только серьёзность, почти суровая.

— Я понял, что не хочу, чтобы вы уезжали, — сказал он. — Не хочу, чтобы мы расставались. Не хочу, чтобы вы были одна в своей усадьбе, у окна, под дождём. Я хочу быть рядом. Каждое утро. Каждый вечер. Каждый день, который нам отпущен.

У меня перехватило дыхание. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла — слова застряли в горле.

— Аделина горт Нартарская, — сказал он, и его голос стал тише, но твёрже, как сталь, которую закалили в огне. — Я не предлагаю вам романтики. Не обещаю, что будет легко. Я знаю, что мы разные — вы сдержанная, я вспыльчивый, вы любите тишину, я — шумные компании. Но я знаю и другое: с вами я становлюсь лучше. Спокойнее. Добрее. С вами я хочу жить. По-настоящему, а не существовать.

Он сделал шаг ко мне — последний шаг, который сократил расстояние между нами до ладони.

— Выходите за меня замуж, — сказал он. — Пожалуйста. Не сейчас, если не готовы. Не завтра. Но когда-нибудь. Дайте мне слово, что вы станете моей женой. Что мы будем вместе. Что я смогу заботиться о вас, защищать вас, любить вас — всю жизнь, сколько бы она ни длилась.

Я смотрела в его золотые глаза и не верила. Не верила, что это происходит со мной — со мной, Светланой Загорской, менеджером средней руки, старой девой из двух миров. Что дракон — настоящий, живой дракон — стоит передо мной на коленях? Нет, он не опустился на колени, но в его взгляде было такое смирение, такая мольба, что это было сильнее любого коленопреклонения.

— Кассиан, — выдохнула я. — Вы… вы серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, — ответил он. — Я не умею шутить такими вещами.

— Но мы знаем друг друга всего неделю! — почти простонала я, чувствуя, как страх и надежда борются во мне, разрывая на части.

— Я знал, что вы — та, — сказал он, — ещё в тот момент, когда вы сказали про судьбу и шутки. В холле. Когда вы вошли. Я не знал, что это называется «любовь». Думал, просто интерес. Но теперь знаю. Это любовь. И я не хочу её терять.

Я закрыла глаза. Внутри меня всё кричало: «Соглашайся, дура! Соглашайся, пока он не передумал!» Но другой голос — холодный, рассудительный, из прошлой жизни — шептал: «А если он разлюбит? А если ты ему надоешь? А если он окажется не тем, кем кажется?»

— Я боюсь, — прошептала я, не открывая глаз. — Я так боюсь, Кассиан. Я уже однажды поверила — не вам, другому, в другой жизни. И он меня предал. Я не выдержу ещё раз.

— Я не он, — твёрдо сказал Кассиан. — Я не предам. Я не уйду. Я буду рядом, даже если вы меня прогоните. Даже если скажете, что не любите. Даже если найдёте кого-то лучше. Я буду ждать. Потому что вы — моя пара. Моя. Я это знаю так же верно, как то, что я дракон.

Я открыла глаза. Он стоял передо мной — красивый, серьёзный, с этим своим кожаным браслетом на запястье и тёмной прядью, упавшей на лоб. И в его взгляде не было ни тени сомнения. Только уверенность. Только любовь. Только обещание.

— Да, — сказала я. И голос не дрогнул. — Да, Кассиан. Я выйду за вас замуж.

Он замер. На секунду — всего на секунду — его лицо стало растерянным, почти детским. А потом он улыбнулся — широко, ослепительно, как солнце, которое вдруг выглянуло из-за туч. И я поняла, что никогда не видела его таким счастливым.

— Вы согласны? — переспросил он, будто не веря своим ушам.

— Согласна, — повторила я, чувствуя, как слёзы — на этот раз счастливые — текут по щекам. — Согласна, чёрт возьми. Я старая дева, мне тридцать пять, и я отчаянно хотела замуж. И теперь, когда вы предложили, я была бы дурой, чтобы отказаться.

Он рассмеялся — тем самым смехом, тёплым, хрипловатым, который я полюбила ещё в первый день. И шагнул ко мне, обнимая — крепко, почти до боли, так, что я услышала, как колотится его сердце. Такое же бешеное, как моё.

— Адель, — прошептал он мне в волосы. — Адель, вы сделали меня счастливейшим драконом на свете.

— Не душите меня, — всхлипнула я в его сюртук. — А то я задохнусь и не смогу выйти замуж.

Он ослабил хватку, но не отпустил. Мы стояли посреди сада, обнявшись, и я чувствовала, как мир вокруг меняется — становится ярче, теплее, роднее. Даже серое небо казалось теперь не унылым, а уютным, как старое одеяло.

— Нам нужно сказать Лиоретте, — сказала я, когда мы наконец отстранились друг от друга. — Она лопнет от любопытства.

— Она уже знает, — усмехнулся Кассиан, кивая в сторону дома. — Смотрите.

Я обернулась. В окне столовой стояла Лиоретта, прижав руки к щекам, и её лицо было таким счастливым, будто это ей сделали предложение. Рядом маячил Жоффруа — он улыбался в усы и кивал, одобрительно, как старый добрый друг.

— Они видели? — спросила я, чувствуя, как краснею.

— Они смотрели в окно всё время, — ответил Кассиан. — Я просил их не мешать. Но не просил не смотреть.

— Вы невыносимы, — сказала я без злости.

— Вы тоже, — ответил он, беря меня за руку. — Пойдёмте. Нас ждут.

Мы вошли в дом под аплодисменты Лиоретты и свист Жоффруа. Кузина кинулась меня обнимать, чуть не сбив с ног, и закричала:

— Я знала! Я знала! Я лучшая сваха в мире!

— Ты не сваха, — возразил Жоффруа. — Ты просто вовремя позвала Аделину в гости.

— Это и есть сватовство! — отрезала Лиоретта. — Я создала условия, а они уже сами разобрались.

Я смотрела на эту суету, на счастливые лица, на Кассиана, который стоял рядом и не отпускал мою руку, и думала: «Вот оно, счастье. Оказывается, оно такое — шумное, радостное, почти нелепое. И совсем не похоже на то, что я себе представляла».

— Когда свадьба? — спросила Лиоретта, сверкая глазами.

— Не раньше чем через месяц, — твёрдо сказал Кассиан. — Я хочу, чтобы Адель привыкла к мысли, что она будет моей женой. И чтобы мы успели узнать друг друга лучше.

— Месяц — это долго, — надулась кузина.

— Месяц — это быстро, — возразила я. — Мне нужно подготовить усадьбу. Поговорить со слугами. Собрать травы.

— Травы подождут, — сказал Кассиан, и в его голосе была такая нежность, что у меня сжалось сердце. — Вы теперь моя невеста. И я не отпущу вас надолго.

— А как же мой отъезд? — спросила я, вдруг вспомнив об экипаже, который уже, наверное, подали к крыльцу.

— Никуда вы не уедете, — заявила Лиоретта. — Жоффруа, скажи, чтобы распрягали лошадей.

— Уже распряг, — усмехнулся Жоффруа. — Я знал, чем всё кончится.

Я посмотрела на Кассиана. Он смотрел на меня — с любовью, с надеждой, с тем самым теплом, от которого таяли все мои страхи.

— Вы не против? — спросил он. — Остаться? Ещё на немного?

— Я никуда не хочу уезжать, — ответила я честно. — Совсем. Никогда.

— Тогда и не уезжайте, — сказал он. — Оставайтесь. Навсегда.

Я улыбнулась — широко, свободно, как не улыбалась уже много лет. И кивнула.

— Навсегда, — повторила я. — Это звучит страшно.

— Это звучит как начало, — поправил он. — Нашего начала.

Мы стояли посреди холла, держась за руки, и мир вокруг нас сиял — даже сквозь серое небо, даже сквозь утреннюю хмарь. Я смотрела на дракона, который стал моим женихом, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я сидела у окна, смотрела на стену дождя и грустила. А сегодня я была невестой. Любимой. Нужной.

«Спасибо, — прошептала я мысленно тем непонятным богам, что закинули меня в этот мир. — Спасибо за этот шанс. Я не подведу».

— О чём вы думаете? — спросил Кассиан, заметив мою задумчивость.

— О том, — сказала я, — что дождь закончился. И выглянуло солнце.

Он повернулся к окну. И правда — сквозь серые тучи пробился первый луч, тонкий, робкий, но настоящий. И упал прямо на нас, на наши сплетённые руки, на чёрные пионы в вазе на столе.

— Это знак, — сказал Кассиан серьёзно.

— Вы не верите в знаки, — напомнила я.

— Теперь — верю, — ответил он.

И поцеловал меня — впервые, легко, почти целомудренно, в уголок губ. Я замерла, чувствуя, как по телу разливается тепло, как исчезают все страхи, все сомнения, вся боль прошлого.

— Я люблю вас, Адель, — сказал он.

— И я вас, — ответила я. — Кажется. Ещё не до конца понимаю, но… кажется, да.

— Этого достаточно, — сказал он. — Остальное придёт со временем.

Я верила ему. Впервые за долгое время — безоговорочно, без страха, без оглядки. И это было самое большое чудо из всех, что случались со мной в этом мире.

А за окном светило солнце. И дождя больше не было.