Глава 9

Фонтан в нижней части сада был старым, ещё прадедушка Огюст, тот самый, с длинным носом и вечно недовольным лицом, заказал его у столичных мастеров. Каменные рыбы извергали воду изо ртов, она с лёгким шелестом падала в широкую чашу, и по её поверхности плыли опавшие лепестки роз — розовые, белые, совсем чуть-чуть красные. Вокруг фонтана расстелили три больших покрывала — клетчатые, шерстяные, чтобы не сыро было сидеть на траве. На них уже возвышались корзины, подушки для сидения, несколько пледов на случай, если солнце спрячется.

Лиоретта хлопотала как наседка: раскладывала тарелки, поправляла салфетки, нюхала вино (пробовала, конечно, что она врёт, что просто нюхала) и то и дело оглядывалась на нас с Кассианом. Я делала вид, что не замечаю её взглядов, но краем уха слышала, как она шепчет Жоффруа: «Смотри, смотри, они опять вместе! А я говорила!»

— Лиоретта, — сказала я, усаживаясь на покрывало и подгибая под себя ноги, — ты говоришь так громко, что тебя слышно даже в столице.

— А я и не шепчу, — беззаботно отозвалась кузина. — Я хочу, чтобы все знали: я отличная сваха.

— Ты ещё никкого не сосватала, — заметил Жоффруа, открывая бутылку белого вина. — Так что рано хвастаться.

— Аделина, ты не помогаешь! — Лиоретта театрально возвела глаза к небу. — Я создаю романтическую атмосферу, а она делает вид, что мы обсуждаем погоду.

— А мы и обсуждаем погоду, — сказала я, беря бокал из рук Жоффруа. — Прекрасная погода, кстати. Для пикника самое то.

— Погода ни при чём, — буркнула Лиоретта, но спорить не стала — Жоффруа протянул ей тарелку с нарезанным сыром, и сплетни временно отошли на второй план.

Кассиан сел рядом со мной — не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела. Он поставил свою корзину и начал доставать оттуда свёртки, блюда, бутылки. Движения у него были неторопливые, почти ленивые, как у человека, который никуда не спешит и получает удовольствие от самого процесса.

— Вы всегда так методичны? — спросила я, наблюдая, как он аккуратно расставляет на покрывале тарелки с паштетом и маринованными овощами.

— В детстве меня учили, что порядок — основа всего, — ответил он, не поднимая глаз. — Отец говорил: если твоя жизнь кажется хаосом, наведи порядок на столе. Остальное приложится.

— Мудрый совет, — заметила я. — Мой… мой отец говорил иначе. Он говорил: если твоя жизнь кажется хаосом, добавь в неё ещё немного хаоса. Вдруг перемешается, и станет веселее.

Я не знала, зачем сказала это. В этом мире у Аделины не было отца — он умер, когда она была маленькой. Но Светлана помнила своего отца — бородатого мужчину с вечно пахнущими машинным маслом руками, который любил повторять эту фразу перед тем, как устроить дома очередной «творческий беспорядок». Кассиан не мог знать, что это не моё — Аделинино — воспоминание. Но он посмотрел на меня с таким вниманием, будто понял, что за этими словами стоит что-то большее.

— Ваш отец, должно быть, был интересным человеком, — сказал он мягко.

— Был, — ответила я и поспешно взяла бокал, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы. — Он был.

Наступила пауза — не неловкая, а скорее бережная, как будто мы оба понимали, что коснулись чего-то хрупкого, что лучше не трогать руками. Её нарушила Лиоретта, которая с победным криком «А вот и главное!» извлекла из своей корзины огромный пирог с яблоками, посыпанный сахарной пудрой. Пирог был ещё тёплым, и от него шёл такой аромат — яблоки, корица, свежая выпечка, — что у меня заурчало в животе.

— Лио, ты колдунья, — сказала я искренне. — Ты испекла это сегодня утром?

— А ты думала, я просто так подняла весь дом в шесть? — гордо ответила кузина, водружая пирог в центр покрывала. — Ешьте, пока не остыл!

Мы ели. Медленно, с наслаждением, не торопясь. Вино — лёгкое, с фруктовыми нотками — лилось в бокалы, сыр таял на языке, виноград лопался сладкими брызгами. Жоффруа рассказывал какую-то историю о своей службе в пограничных войсках — про контрабандистов, которых они ловили в лесах, про хитрые тайники и про то, как однажды чуть не арестовали собственного командира, который оказался главным скупщиком краденого. Лиоретта хохотала, прикрывая рот рукой, хотя явно слышала эту историю уже много раз. Я улыбалась, слушая, и вдруг поймала себя на мысли, что давно — очень давно — я не чувствовала себя так… спокойно. Безопасно. Как будто все тревоги остались где-то далеко, за пределами этого сада, этого фонтана, этого солнечного круга, в котором мы сидели.

— А вы, баронесса? — спросил Кассиан, когда история кончилась и все ненадолго замолчали, жуя пирог. — Вы служили? Или всегда вели хозяйство?

Я чуть не поперхнулась. «Служила? — подумала я. — Да, служила. В строительной фирме „Монолит-Строй“. Восемь лет, три начальника, бесконечные отчёты и корпоративы, где начальник отдела продаж танцевал стриптиз». Но вслух сказала другое:

— Я… помогала тётушке. Она была больна последние годы, так что мне пришлось взять управление имением на себя. До этого я жила в столице, училась. Но не закончила — тётя заболела, я вернулась.

Это была правда. Частично. Аделина действительно жила в столице и училась — кажется, на каких-то курсах этикета и домоводства. А вот что она там делала на самом деле, я не знала. Воспоминания, доставшиеся мне вместе с телом, были обрывочными, как старые фотографии, с которых стёрлись лица.

— Трудно, наверное, — сказал Кассиан тихо. — Одной управлять имением. Особенно если не готовили к этому с детства.

— Трудно, — согласилась я. — Но привыкаешь. Всё когда-нибудь становится привычкой. Даже одиночество.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В золотых глазах отражалось небо — голубое, безоблачное, бесконечное.

— Одиночество не должно быть привычкой, — сказал он. — Это болезнь, которая лечится.

— И чем же? — спросила я, хотя догадывалась, что он ответит.

— Людьми, — сказал он просто. — Теми, кто рядом. Кто готов разделить с вами не только пирог и вино, но и всё остальное.

Лиоретта, которая делала вид, что раскладывает сыр, но на самом деле подслушивала каждое слово, издала какой-то придушенный звук. Жоффруа кашлянул и уставился на фонтан с неестественным интересом. Я вздохнула.

— Лорд Эйнар, — начала я, но он перебил.

— Кассиан.

— Кассиан, — поправилась я, чувствуя, как язык спотыкается об это имя, — вы говорите красиво. Но красивые слова — это ещё не всё.

— А что «всё»? — спросил он, и в его голосе не было вызова — только искреннее любопытство.

— Дела, — ответила я. — Поступки. Способность быть рядом не только в солнечный день на пикнике, но и в дождь. В горе. В болезни. Когда нет сил улыбаться и хочется просто лежать лицом в подушку и молчать.

Он не ответил сразу. Взял виноградину, покрутил её в пальцах, положил в рот. Я смотрела, как двигаются его челюсти, как он проглатывает, как облизывает губы — и почему-то это обычное, бытовое движение показалось мне невероятно интимным.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Словами легко рассыпать бисер. Дела сложнее. Но я готов. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня остановилось сердце, а потом забилось в два раза быстрее. — Я готов доказывать. Если вы позволите.

— Кассиан, — выдохнула я, не зная, что сказать дальше. В голове было пусто, в груди тесно, и только где-то на периферии сознания билась паническая мысль: «Слишком быстро, слишком много, я не готова».

— Адель, — так же тихо ответил он, — я не тороплю. Я просто говорю. Чтобы вы знали.

— Что я должна знать? — спросила я еле слышно.

Он наклонился ко мне — совсем чуть-чуть, настолько, чтобы никто не подумал, что он нарушает приличия. Но достаточно, чтобы я ощутила его дыхание на своей щеке — тёплое, с лёгким запахом вина и яблочного пирога.

— Что вы мне интересны, — сказал он. — Что я хочу узнать вас. Что, возможно — только возможно, — это начало чего-то… важного. Для нас обоих.

Он отодвинулся. Улыбнулся, той самой улыбкой, тёплой, чуть грустной, которая делала его таким уязвимым и таким настоящим. И протянул мне тарелку с пирогом.

— Ещё кусочек?

Я взяла. Пирог был сладким, рассыпчатым, с кислинкой яблок и горчинкой корицы. Я жевала и думала о том, что этот день — солнечный, тёплый, наполненный птичьим щебетом и плеском воды, — останется в моей памяти навсегда. Не потому, что случилось что-то грандиозное. А потому, что случилось это. Маленькое, хрупкое «возможно», которое он вложил в мои руки вместе с куском пирога.

— Вкусно, — сказала я, проглатывая. — Очень.

— Я рад, — ответил он, и я поняла, что мы говорим не о пироге.

Лиоретта наконец перестала притворяться, что не слушает, и заявила во весь голос:

— А давайте играть в игру! Я знаю одну старинную забаву — «Секрет». Каждый загадывает что-то о себе, чего другие не знают, и кладёт в шкатулку. А потом мы угадываем, чей секрет.

— Лио, это детская игра, — поморщился Жоффруа.

— А мы и есть дети, — парировала кузина. — На один день. Ну, пожалуйста!

Я посмотрела на Кассиана. Он пожал плечами, мол, я не против. И я кивнула.

— Давайте, — сказала я. — Только без слишком личных секретов. Не хочу, чтобы мои тайны стали достоянием общественности.

— Твои тайны — только твои, — серьёзно ответила Лиоретта. — Мы их уважаем. Это просто игра.

Она достала из кармана маленькую деревянную шкатулку — резную, с узорами из виноградных лоз — и поставила её в центр покрывала. Первым писал Жоффруа — долго думал, потом вывел что-то на клочке бумаги и торжественно опустил в шкатулку. За ним — Лиоретта, которая писала, смеясь и прикусывая губу. Потом — Кассиан. Он наклонился над бумажкой, и я увидела, как быстро двигается его перо — уверенно, без раздумий. Словно он давно знал, что написать.

Потом настала моя очередь.

Я взяла перо и клочок бумаги. Что я могла сказать о себе — о Светлане, запертой в теле Аделины, — чего они не знали? Всё. Они не знали ничего. Но игра есть игра.

Я написала: «Я скучаю по звуку дождя в городе. Не по ливню, а по тому, когда капли стучат по крышам машин и асфальту». Это было правдой. И это было безопасно — они всё равно не поняли бы, о чём речь.

Сложила бумажку, опустила в шкатулку. Кассиан смотрел на меня с каким-то новым выражением — не вопросительным, нет. Скорее задумчивым, как будто он знал, что я написала не то, что написала, а что-то другое. Но он не спросил. Просто кивнул, и мы продолжили пикник.

Солнце клонилось к западу. Вино в бокалах кончалось, пирог тоже. Лиоретта задремала на плече у Жоффруа, и муж кузины сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Я смотрела на эту картину — на их счастливые, спокойные лица, на то, как легко и естественно они были вместе, — и внутри закипала тоска. Не острая, как раньше, а какая-то тёплая, щемящая. Тоска по тому, что у меня могло бы быть. Если бы я не боялась. Если бы позволила себе.

— Адель, — тихо позвал Кассиан.

Я повернулась к нему. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на закат. Профиль у него был красивый — чёткая линия подбородка, прямой нос, длинные ресницы, которые отбрасывали тени на скулы. Не кукольный, не гладкий — с лёгкой шероховатостью, как у человека, который много времени проводит на ветру.

— Что? — спросила я.

— Вы когда-нибудь видели, как драконы летают?

Я замерла. Это был неожиданный вопрос. Очень неожиданный.

— Нет, — честно ответила я. — Я вообще не видела драконов. Кроме вас.

— Хотите?

— Летать? — я не поняла.

— Видеть, — он повернулся ко мне, и в его глазах плясали оранжевые отблески заката. — Хотите увидеть, как я летаю? Не сейчас, не сегодня. Но когда-нибудь. Я мог бы показать вам.

Я сглотнула. Предложение было безумным. Опасно интимным. Потому что драконы не показывают свой истинный облик кому попало. Только тем, кому доверяют. Или тем, кого любят.

— Зачем? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Чтобы вы поняли, — сказал он просто. — Что я не только лорд, не только титулы и земли. Я — дракон. И я не хочу, чтобы вы боялись меня. Или того, что между нами может быть.

В саду было тихо. Лиоретта спала, Жоффруа дремал, прикрыв глаза. Даже птицы притихли, будто понимали, что происходит что-то важное.

— Я не боюсь вас, Кассиан, — сказала я тихо. — Я боюсь себя.

— Это поправимо, — ответил он. — Со временем.

Он взял мою руку — осторожно, как берут хрупкую вещь, боясь раздавить. И не отпустил. Мы сидели так до тех пор, пока солнце не скрылось за горизонтом и в саду не стало темно.