Глава 28 · Тени прошлого Элианы

Аделина

Тишина была не благословением, а камерой пыток. В ней слишком громко звучали собственные мысли, шепот страха, навязчивый вопрос: «Зачем? Зачем он меня вернул?» Попытки рационального анализа упирались в стену — я не знала самого важного. Не знала её. Не знала истинного масштаба той катастрофы, чьим именем меня теперь клеймили.

Я легла на кровать, уставившись в потолок, и в голове пронеслось: Покажи мне. Дай понять.

Ответ пришёл не как поток воспоминаний. Он пришёл как провал. Внезапное головокружение, пол уходящий из-под ног, и —

Семь лет назад. Тот же храм, но не заброшенный. Он дышал мощью. Сводчатый потолок переливался в свете сотен магических свечей.

Я — нет , она, Элиана, девятнадцати лет, — стояла в центре круга, выложенного золотым песком и костями древних существ. Сердце колотилось не от страха, а от ликующей надежды. Сегодня. Сегодня всё изменится. Я чувствовала это каждой клеточкой. Моя кровь, бледная и немая, наконец-то запоёт. Сила рода вернётся. Я докажу всем — своим родителям, хоть их уже и не было со мной, насмешникам в Академии, всему этому брезгливому двору. Я не угасшая ветвь. Я — Феникс.

Ритуал начался. Слова, выученные в запретных гримуарах, лились с губ, тяжелые и сладкие, как мёд. Золотой песок закружился, загорелся изнутри. В центре груди, там, где должно было быть сердце феникса, вспыхнула точка жгучего тепла. Восторг захлестнул. Получается!

И тут хрустнула… нет, не кость. Хрустнула ткань мира.

Тепло в груди взорвалось слепящей, белой болью. Круг из золота почернел в мгновение ока. И камень начал сыпаться мелкой пылью. Но это было не самое страшное. Передо мной, в самом центре храма, воздух разорвался. Не треснул, а именно разорвался, как гнилая ткань. И за этим разрывом была бездна. Не тьма. Нечто хуже — бушующее месиво цветов, которых не должно существовать, крики существ без форм, леденящий вихрь, высасывающий воздух, свет, саму мысль. Он тянул меня внутрь. Я не могла пошевелиться, только смотрела, как моя надежда, мой храм, весь мир начинает затягивать в эту рану.

Ужас. Чистый, парализующий. Не за себя. За всех. Я только что убила всё.

И тогда раздался Рёв.

Он прошёл сквозь вихрь, сквозь панику, сквозь плоть и впился прямо в душу. В нём была нечеловеческая ярость и… знакомая боль. Я обернулась.

В разлом влетели Они. Два дракона. Один — цвета воронёной стали, старый, его чешуя отливала мудростью и свирепой силой. Другой…

Алексиос. Но не император. Дракон. Огромный, цвета расплавленной магмы и тёмного рубина. Его крылья, распахнутые, казалось, заполнили весь мир. Сила, исходившая от него, была физическим ударом. Он не смотрел на разлом. Его синие, пылающие внутренним огнём глаза были прикованы ко мне.

В них не было ни капли человеческого. Ни милосердия, ни расчёта. Только всесокрушающая, первобытная ярость. Ярость хранителя, чьё святилище осквернили. Ярость существа, видящего, как глупое дитя играет с силой, способной уничтожить его дом, его мир.

— НЕСМЫШЛЁНЫШЬ! — его рык обрушился на меня, сбивая с ног. Я прижалась к холодному полу, чувствуя, как моя кожа обугливается от одного только жара его взгляда. Он двинулся вперёд, и я увидела, как в его разинутой пасти клубится пламя — не красное, а сокрушительно-белое, пламя, способное испепелить магию, душу, память.

Это был конец. Я зажмурилась.

Но удара не последовало.

Я открыла глаза. Он замер в двух шагах. Его могучая шея была напряжена, из пасти валил дым, но пламя не вырвалось. Его взгляд, всё такой же яростный, пробуравил меня насквозь. И в самой глубине этой синей бури я увидела что-то ещё. Миг. Всего миг. Невыносимую боль. Такую же, как в том сне, что потом стала видеть я, Аделина. Боль утраты, которая сделала его ярость отчаянной. Он смотрел на меня — ничтожную, виновную, слабую — и видел в моём лице другую потерю? Или видел бесполезность мести?

Аделины

— Таргон! Портал! — проревел старый дракон, и его голос, полный власти, встряхнул Алексиоса.

Император-дракон оторвал от меня взгляд, полный нескрываемого отвращения, и обернулся к разрыву. Вместе со старым драконом они обрушили на рану в реальности мощь, перед которой мой ритуал был жалкой искрой. Свет, грохот, давление… Когда всё стихло, разлом затянулся, оставив после себя лишь чёрное, мёртвое пятно на полу и запах гари.

Они снова приняли человеческий облик. Старейший дракон, седой и суровый, смотрел на меня как на опасный мусор. А Алексиос…

Он подошёл. Теперь он был в облике человека, но сила и гнев никуда не делись. Он казался выше, темнее. Его лицо было бледным от сдержанной ярости.

— Твоя жизнь, — произнёс он тихо, и каждый звук был как удар хлыста, — висит на волоске. Ты чуть не уничтожила всё. Из-за твоего тщеславия. Твоей глупости.

Я не могла говорить. Только смотрела на него, понимая всю бездну своей вины.

— Я могу испепелить тебя здесь и сейчас. И никто не пикнет, — его голос был холоден как космос. Он поднял руку, и на ладони вспыхнуло крошечное, идеально сконцентрированное белое пламя. Смерть.

Я закрыла глаза.

— Но я не буду, — его слова прозвучали не как милость, а как приговор. Пламя погасло. — Твоя смерть станет символом. Символом конца твоего рода. А я не дам тебе унести с собой в небытие даже это.

Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. В синих глазах бушевала буря — ярость, боль, презрение и какая-то невероятная, утомляющая тяжесть.

— Ты будешь жить, Элиана де Фламме. Будешь жить со своим позором. Ты отлучена от двора. Уезжай в своё поместье. И пусть твоё имя станет синонимом глупости и опасности, которую нужно избегать. Это — твоё наказание. Неси его.

Он выпрямился и, не оглядываясь, ушёл, оставив меня лежать на холодном полу храма, среди пепла и мрака, с чувством вины, вдавленным в душу глубже, чем любое пламя.

Воспоминание отступило, вытолкнув меня обратно в тишину комнаты во дворце.

Я лежала, не в силах пошевелиться, по щекам текли слёзы — её слёзы, мои слёзы, уже неразделимые. Теперь я понимала. Понимала глубину её отчаяния, которое привело к ритуалу. Понимала животный ужас перед той силой, что едва не вырвалась на волю. И понимала Алексиоса.

Тогда, семь лет назад, он не был холодным стратегом. Он был стихией. Раненым, яростным хранителем, на краю, у которого стояла виновная дурочка. Он мог убить. Должен был убить, по всем законам. Но в последнее мгновение увидел в ней не только угрозу, но и… тень. Тень чьей-то ещё потери? Или просто бесполезность ещё одной смерти в мире, который и так истёк болью?

Его решение об отлучении было не милостью. Это была каторга. Пожизненная. И теперь он её вернул. Не потому, что простил. А потому, что эта каторжница, это ходячее напоминание об ужасе, стала ему полезна.

Я медленно села на кровати, вытирая лицо. Страх перед ним теперь приобрёл новые, чудовищные очертания. Но и к Элиане внутри пришло нечто новое — не оправдание, а сострадание. И странная, чёткая ясность: дракон, которого я видела во сне, кричащий от боли… он не изменился. Он просто научился лучше прятать свою бурю за маской льда. А её «пустота», моё появление, всколыхнуло в нём что-то старое. Что-то, связанное с той болью в его глазах, которую увидела в храме девятнадцатилетняя Элиана и которую теперь, через сны, видела я.

Мы были связаны. Не романтической нитью. А нитью общей катастрофы, вины и той бездонной, драконьей тоски, которая, похоже, могла передаваться даже через сны. И это делало наше положение ещё опаснее.