Глава 44

Путь до столицы был неблизкий. Ехать пришлось на поезде. К счастью, погода стояла хорошая, лёгкий ветерок щекотал кожу, и хоть я взяла с собой плащ, необходимости в нём особой не было.

Железнодорожная станция Эттерфилда с нешироким одноэтажным вокзалом, короткий в несколько метров перрон мало отличались от провинциальных вокзалов моего времени. И всё же виделся он иначе. Особенный интерес вызывали работники станции, облачённые в строгие бежевые кителя и такие же брюки с красными полосами на манжетах и вдоль стрелок. Они напомнили мне служащих РЖД, хоть те и носили светлую форму.

Вооружённые дубинками, они следили за порядком, прохаживаясь по округе, и чтобы не сильно скучать, то и дело вступали в беседу с теми, кто ожидал своего рейса.

Когда вдали показался дым паровоза и гудок его оповестил округу о приближении поезда, я пожалела, что не могу запечатлеть этот момент. В свой первый день в Арденхилл мне не до поезда было, а теперь я с интересом рассматривала машину, которая шумно приближалась к перрону и механизмы которой были частью открыты и блестели на солнце матовой поверхностью закопчёного металла.

Внутри вагон, куда меня определили, не отличался от того, в котором я очутилась, упав с полки своего плацкарта. И заняв одно из трёх мест на общей, как в электричке жёсткой лавке, я водрузила на колени ридикюль и стала ждать. Меньше чем через минуту поезд тронулся.

Дорога заняла около трёх часов, но никто не жаловался. Казалось, я одна, спустя две трети пути не знала, как устроиться, чтобы онемевшая пятая точка начала хоть что-то чувствовать. Электрички ей были, конечно, знакомы. Ежегодный проезд каждые выходные на дачу и обратно никто не отменял. Но та дорога занимала куда меньше времени. Пришлось даже подняться. И ловя на себе непонимающие взгляды попутчиков, остаток пути я уже больше не садилась.

Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее менялась картинка за окном. Привыкнув к размеренной пасторали Эттерфилда и Крейсшира, я наблюдала теперь урбанистические пейзажи заводов и фабрик с высокими дымовыми трубами, поселения рабочих. Проезжая по мосту через широкую реку, стала свидетелем появления из-под него огромной, медлительной баржи, которую тащил за собой пароход.

Прогресс был частью столичной жизни. И даже вдоль дорог, что подходили то и дело совсем близко к железнодорожной колее, помимо конных экипажей и телег, изредка проносились автомобили.

Я вышла одной из первых, когда, тяжело качнувшись, поезд остановился в тупике городского вокзала. Высокое сооружение со стеклянным потолком, каменным перроном и просторным залом ожидания на миг вернули меня в прошлое. Точнее, туда, откуда я пришла. Не хватало лишь электронных циферблатов с информацией о прибытии поездов и громкого на всю округу голоса из мегафона, в котором чаще всего с большим трудом удавалось расслышать хоть что-нибудь.

— Поезд из Арденхилл! — закричал кто-то и принялся звенеть колокольчиком. У меня дыхание перехватило от неожиданности и испуга. И звон этот некоторое время преследовал меня даже после того, как глашатай скрылся в толпе.

Отвыкнув от суеты больших городов, некоторое время я потратила на то, чтобы выбраться из потока пассажиров и носильщиков багажа. Те ни с кем не церемонились. А некоторые, водрузив себе на спину сразу по два тяжёлых чемодана, шли наперерез толпе, распихивая попутчиков плечами.

Какофония звуков, крики, смех, ругань — всё сливалось в шум, походивший на гудение пчелиного роя. И только когда с живой волной я покинула вокзал и оказалась возле ворот, звук поменял тональность. Теперь он не отдавался от стен. Обретя простор, гомон рассеялся. А на смену духоте и полумраку закрытого помещения пришли свет ясного дня и приятная прохлада от ветерка, игривого и свежего.

У ворот стояла целая вереница извозчиков, куда уже направлялись толпы прибывших. Но мне, к счастью, услуги их не требовались. Улица Амброаза располагалась в двух кварталах от вокзальной площади. И я даже могла успеть немного осмотреться и погулять по городу. Ведь обратный поезд в Эттерфилд ожидался через несколько часов.

Узкие изогнутые улицы напоминали старую Москву из книги Владимира Гиляровского. Здесь, в самом центре оживлённой части города имелось много магазинов, базарчиков с шумными зазывалами и салонов. В одном делали причёски, в другом чистили и чинили обувь. Встретился даже такой, где за умеренную плату могли подстричь домашнего питомца и коготки ему укоротить.

Разглядывая с любопытством провинциалки всё, что видела вокруг, я не сразу поняла, как проголодалась. И только когда от ближней пекарни пахнуло ароматной выпечкой, мой живот ответил протяжным урчанием. Не стала задерживаться в точке общепита, хоть среди столиков имелись свободные. Взяв пирожок с картошкой и ещё один с вареньем на потом, покинула пекарню и отправилась к месту назначения, откусывая на ходу от тёплой булочки.

Искать долго не пришлось. Среди трёхэтажных зданий, составлявших ансамбль уличной застройки, вывеска над дверями одного из них не оставила сомнений.

«Издательский дом Трибоди» — прочитала я. И, позвонив в дверь, стала ждать.

Эттерфилд избаловал меня. Иначе не объяснить было моей растерянности, когда в щели приоткрытой двери вместо чинной физиономии дворецкого возникло мужское лицо, наполовину вымазанное мылом или пеной. Он брился. А я своим приходом отвлекла человека от его занятия. Но тот и не думал выказывать недовольства. Наоборот. Будто так и надо, мужчина отворил дверь настежь. Перекинув через плечо белое полотенце и зажав между пальцами лезвие опасной бритвы, он спросил:

— Вы от Роджера?

— Что? О, нет. Я не от Роджера, — запустив руку в сумку, покопалась в ней и, немного смущаясь, вынула уже потрёпанные правки к роману. — От Риккардо Альдонсо. Точнее, я пришла по просьбе девушки, которая ему помогает. Она просила вам это передать.

Мужчина несколько раз перевёл взгляд от моей руки с бумагами к лицу, затем стёр мыло со щеки и, махнув мне, сказал:

— Прошу, зайдите, мисс. Если вы, конечно, не торопитесь.

Я проследовала за мужчиной. И, оказавшись в доме, поняла, что этажей в нём куда как меньше, чем кажется. Первый и второй этажи просторного зала объединены были в один, делая потолок помещения высоким и давая возможность размещать здесь замысловатые, громоздкие аппараты, предназначенные для типографских нужд. Имелись в этой предтечи офисного здания и столы со стульями, некоторые из которых отгораживались ширмами от всех остальных. Третьего этажа здесь тоже не было. К уровню, где он должен был располагаться, вели лестницы с двух сторон. Вдоль стен тянулась по периметру широкая балконная балюстрада, а за ней прятались двери.

Мужчина терпеливо ожидал, пока я закончу созерцать. Дождавшись, заговорил, приглашая меня садиться за ближайший свободный стол:

— Дело в том, мисс, что от Риккардо давно не было вестей. Эти правки мы ждали три месяца и готовились уже выпускать книгу без них.

— Полагаю, у господина Альдонсо имелись причины для задержки.

— Нет, вы не подумайте! — мужчина всплеснул вдруг руками. — Простите. Хотите чаю, мисс…

— Петерсон. Линда Петерсон. Нет, спасибо, чаю не нужно.

— Хорошо, — мужчина прошёлся несколько раз передо мной, раздумывая о чём-то, затем продолжил с растерянным видом. — Господин Альдонсо человек слова. И человек чести. Мы давно работаем с ним, и он всегда исполняет в срок свои обязательства. Нет, бывают, конечно, случаи. Вот как теперь. Но так надолго он ещё ни разу не задерживал работу, — мужчина взялся за спинку ближнего стула и, оседлав его, уселся напротив меня. — Вы сказали, вам передала правки девушка?

Залюбовавшись приятным лицом мужчины не старше тридцати, с голубыми глазами и крупноватым носом, я ответила, жалея, что не продумала этот момент заранее:

— Да. Одна моя знакомая.

— Кто она? Риккардо не упоминал о посредниках.

— Я не могу сказать.

Мужчина на несколько секунд замер, задумчиво царапая бритвой спинку деревянного стула. Затем улыбнулся.

— А я догадывался, — сказал он. — Догадывался! Ну не может мужчина всего этого чувствовать!

Он не договорил, и мы настороженно посмотрели друг на друга. В ту же минуту скрипнула дверь, и на пороге возник человек в строгом костюме. Кивнув нам, он прошествовал в зал, занял одно из мест за столом и вынул какие-то бумаги.

Я поднялась, намереваясь уходить. Но Трибоди остановил меня.

— Пройдёмте ко мне в кабинет, мисс Петерсон, — сказал он. — Мне бы хотелось показать вам кое-что.

Кабинет располагался на последнем этаже, отгороженном от зала балюстрадой. В нём помимо мебели имелась стеклянная стена, сквозь которую почти полностью просматривался зал. А на столе, обтянутом сукном, табличка с выдавленным на ней именем Джеймс Рон Трибоди.

— Я ведь тоже кое-что задолжал господину Альдонсо, кем бы он ни был, — начал мужчина, усмехнувшись, и вынул книгу из стоявшего рядом шкафа. — Но у меня есть оправдание. Мы всегда отправляем писателям их авторских экземпляр. То же было и с предыдущей книгой. Но Риккардо не забрал её, и она вернулась.

Мужчина положил книгу на стол и придвинул ближе. Коснувшись кожаного переплёта, я прочитала буквы, нанесённые изящным тиснением:

«Во власти желания»

Картинок на обложке не было. Их ещё не научились печатать или мода на изображение чувственных сцен ещё не дошла до местных издательств. Но и без иллюстраций я уже понимала, что за сюжет скрывался за этой обложкой.

— Вы подозреваете, что она автор этих книг? — спросила я издателя.

— Вашу знакомую можно понять, — ответил он, усаживаясь на стол и пожимая плечами. — Она скрывается, потому что женщины книг не пишут. По крайней мере, не публикуют. Это мужская работа. Но женщины их читают. И ни один мужчина, будь он искушён в любви, как древний бог, и умеет без усилий соблазнить всякую, кого выберет своей целью, не напишет так. Думаю, вы понимаете меня. Книги Риккардо Альдонсо продаются лучше всех в моих магазинах, уступая разве что именитым авторам. Но и их они скоро догонят.

Пролистав несколько страниц, я отложила роман.

— Вы сказали, что отправляете ему книги. Куда?

— До востребования на почтамт Арденхилл.

— А гонорары?

— Тоже.

— И теперь вы хотите, чтобы я отдала книгу моей знакомой?

— Будьте так любезны, — мужчина улыбнулся. — И передайте ей, что я был бы очень рад познакомиться с ней лично.

— Боюсь, это невозможно.

— Почему?

— Её, скажем так, держат в строгости.

Мужчина хмыкнул.

— Не очень-то хорошо они с этим справляются, правда? — заключил Джеймс, косясь на книгу, которую я сжимала в руке.

Убрав её в сумку, я попрощалась с издателем и покинула кабинет.

Почти все места за станками и столами в большом зале к тому времени были заняты мужчинами. Пока я спускалась по лестнице, ощущала спиной заинтересованные взгляды, и лишь когда покинула издательство, неловкость моя улетучилась.

Полагая, что сейчас отыщу какой-нибудь живописный парк со скамеечками, чтобы окунуться в чтение, я сбежала с крыльца и зашагала по тротуару, как вдруг люди по обе стороны дороги остановились, начали воодушевлённо переглядываться и переговариваться, вынуждая меня замедлить шаг. Причиной, по которой горожане разом забыли о своих делах, стал экипаж, который вывернул из-за поворота. Нарядная сбруя двух белых лошадей и украшения кареты, обитой золотом, не оставляли сомнений в принадлежности этого великолепия кому-то очень знатному.

— Королева! Это королева! — шептались в толпе.

Я успела лишь заметить в небольшом оконце силуэт человека. Как вдруг в это самое оконце, разбив его, влетело что-то горящее.

Поднялся крик. Лошади встали на дыбы. Люди вокруг бросились врассыпную от кареты, из окон которой потекли струйки дыма.

— Пожар! — кричали одни.

— Убили! — подхватывали другие.

Дверь экипажа с шумом распахнулась. Вереща на все лады, из него выскочили две дамы в светлых сияющих блёстками платьях и высоких причёсках. Одна из них с воплями лупила себя по многоэтажной конструкции волос, полагая, что те горят.

Следом за ними из кареты, кашляя и придерживаясь рукой в белой перчатке за наличник, тяжело выбралась женщина с не менее сложной конструкцией на голове, украшенной короной. Поверх её светлого, серебристого платья была наброшена длинная голубая мантия, закреплённая замысловатой булавкой на груди. И весь подол этой самой мантии полыхал огнём.