Глава 18 Короткий путь

Тем временем в тайных коридорах императорского дворца

Каменная пыль тишины в тайных ходах была его единственной роскошью. Здесь, в узких, высеченных предками переходах, не было ни придворных, застывших в почтительных полупоклонах, ни тяжёлого взгляда портретов династии, ни постоянного, фонового гула магии и политики. Был только мерный стук его собственных шагов по старому камню, да редкое мерцание вмурованных в потолок магических кристаллов, тусклых от времени.

Он шёл из своих личных покоев в сокровищницу. Не для того, чтобы любоваться накопленным. Для проверки древних защитных печатей на предмет возможных следов «зелёного тумана». Путь через парадные залы и лестницы занял бы втрое больше времени и привлёк бы ненужное внимание. А через эти ходы — семь минут неспешного шага. Эффективность.

Вот ответвление налево — ведёт в Западное крыло, к библиотеке. Он свернул, автоматически считая повороты в полной темноте.

И вот оно. Едва заметная щель в кладке, за которой — покои, выделенные Элиане де Фламме. Аделине.

Его шаг замедлился. Совсем чуть-чуть.

За этой стеной была она. Не Элиана. Она. Существо из иного мира, с сознанием, упрямым и цепким, как корень, пробивающий скалу. И с силой, которая теперь, судя по последним донесениям Сальтара, не просто проснулась, а начала обретать форму. Не хаотичные всплески, а контролируемое пламя. Ученица оказалась способной. Очень.

Он остановился, повернув голову к едва различимому контуру потайного входа. Рука сама потянулась к холодному камню, но замерла в сантиметре от него.

Зачем? Чтобы проверить успехи? Сальтар и так докладывал ежедневно, скупо, но исчерпывающе. Чтобы… убедиться, что она в безопасности? Покои круглосуточно под наблюдением его лучших людей, а рядом — старый дракон. Причина была иной. Более личной. И потому — недопустимой.

Он с силой отвёл руку и снова устремил взгляд в темноту коридора впереди.

«Твоё горе ослепляет тебя.»

Её слова, брошенные ему тогда, в первый раз, жгли порой сильнее, чем память о давно угасшем пламени. Наглость была неслыханной. И… точной. Как скальпель, вонзённый прямо в нагноившуюся рану, которую он годами предпочитал не трогать.

Он был поглощён этим горем. Скорбью по утраченной семье, по угасшей династии истинных, по империи, медленно сползавшей в трясину упадка под его, казалось бы, незыблемым правлением. Он видел заговоры, но как явления погоды — неизбежные, цикличные. Он карал предателей, но как садовник выпалывает сорняки — механически, без истинной ярости, потому что сорняки вырастали снова и снова. Он не видел их корней. Не видел, как страх перед её пробуждением сплетается со старыми обидами Дома Фрост, с амбициями Винтерхолда, с тайными интересами алхимических гильдий.

Она, с её взглядом со стороны, увидела это за несколько дней. И втолковала ему.

И это бесило. И завораживало.

Дворцовые интриги после её возвращения действительно всколыхнулись с новой, опасной силой. Отравление. Шёпотки уже не просто об «изгое», а о «знамении». Консерваторы видели в ней угрозу своему угасающему, но всё ещё комфортному миру. Реформаторы (если такие вообще были) могли бы увидеть в ней знамя, но боялись поднять его. Она была громоотводом, как и предполагалось изначально. Но он уже не хотел, чтобы в неё били молнии.

Он тянул с объявлением даты испытания Огнём. Вардан уже почтительно, но настойчиво напоминал о расписании, о логистике, о необходимости поддерживать видимость честного процесса. Алексиос отмахивался, ссылаясь на необходимость дополнительной проверки безопасности святилища. Это была полуправда. Вторая половина правды была в том, что он давал ей время. Неделя, две — драгоценные дни для Сальтара, чтобы превратить сырую, необузданную силу в хоть какое-то подобие оружия. В инструмент выживания.

Разум холодно отмечал: это стратегически верно. Живая, контролирующая свою силу наследница древнего рода — более ценный актив, чем очередная жертва дворцовых склок. Но в глубине, там, где дремала его драконья сущность, шевелилось нечто иное. Нетерпение. Желание увидеть, как она справится. Как это сияние, которое он видел в сокровищнице, поведёт себя под давлением. Не как судья. Как… зритель. Участник.

Это было слабостью. Император не может быть просто зрителем. Он — режиссёр, архитектор, а иногда и жертва на алтаре собственного долга.

Он бросил последний взгляд на щель в стене. За ней была не просто кандидатка или политическая фигура. За ней был живой вопрос, брошенный в лицо его окаменевшему миру. И ответ на этот вопрос был важен. Важнее, чем он готов был признать.

Но сейчас не время для вопросов. Сейчас время для действий. Для проверки печатей, для изучения докладов об алхимиках, для балансирования на лезвии между старейшинами, которые уже начинали шевелиться, учуяв перемену ветра.

Он резко развернулся и зашагал прочь, его шаги по каменным плитам зазвучали быстрее и твёрже, заглушая тихий, назойливый шепот мыслей.

Путь к императорской библиотеке был прямым. Путь к пониманию того, что делать дальше с женщиной за стеной, — петлял в кромешной тьме. И пока что у него не было для него карты.