Глава 26 Истинная

Он обернулся и увидел в ее глазах невысказанный вопрос.

— Аделина, скажи…

— Что сказать? — она склонила голову, и огненные пряди скользнули по плечу, притягивая взгляд.

Он не ответил сразу. Вместо этого он сделал то, чего не планировал. То, что было сильнее его.

Он сократил расстояние между ними.

Один шаг. Второй. Она не отступила, только смотрела снизу вверх, и в глубине ее зрачков уже разгоралось что-то — предчувствие, вопрос, ожидание.

Алексиос остановился в полушаге. Близко. Слишком близко для императора и кандидатки. В самый раз для мужчины и женщины, между которыми только что произошло нечто, не имеющее названия.

Он увидел, как вена на ее белой шее запульсировала — часто, неровно, выдавая волнение с той же откровенностью, с какой билось ее сердце под его ладонью минуту назад.

Ее аромат окутывал его.

Он знал этот запах — дым, мед, что-то неуловимо сладкое и опасное одновременно. Запах живого огня. Запах женщины, которая не боится гореть. Он заполнял легкие, проникал в кровь, туманил рассудок.

Он знал, что она чувствует то же.

Потому что в библиотеке, в той самой секции, где хранились запретные знания, он позднее уже после испытания огнем, он нашел не только описание ритуала разрыва. Он нашел старый, рассыпающийся фолиант, переплетенный в кожу, которой уже тысяча лет. «О природе истинных пар. Драконье наследие».

Он прочитал его от корки до корки, пока ждал момента для разговора с ней.

Истинные — это не просто любовь, не просто страсть. Это отражение души в душе. Когда дракон находит свою истинную, мир перестает существовать за пределами ее дыхания. Ее боль становится его болью. Ее радость — его радостью. Они чувствуют друг друга на расстоянии, слышат мысли в моменты близости, и главное — в дурмане единения, когда кровь поет, а разум отступает, истинные не могут лгать друг другу. Природа не терпит обмана между теми, кто создан друг для друга.

Он не верил до конца. Драконы его рода давно не искали истинных — женились по расчету, по долгу, по политической необходимости. Его брак был... теплым, нежным, страстным. Но и уважительным. Но чтобы мир переставал существовать? Чтобы кровь пела?

Нет. Этого не было.

А сейчас...

Алексиос смотрел, как Аделина дышит — часто, глубоко, словно ей не хватает воздуха. Как ее губы приоткрываются сами собой. Как зрачки расширяются, заполняя радужку чернотой, в которой тонут отблески камина.

Она чувствовала. Так же остро, как и он.

Его тело знало то, чего разум еще боялся принять. Каждая клетка тянулась к ней с первобытной, неконтролируемой силой. Хотелось прикоснуться. Вдохнуть глубже. Прижать к себе так, чтобы ни одна сила в мире не смогла разлучить.

Он сгорал.

Это было не похоже ни на что, испытанное им раньше. С его любимой женой было хорошо. Спокойно. Нежно. Но это... это был пожар. Это было наваждение, лишающее воли. Это было признание крови, которая вдруг запела на частоте, о существовании которой он даже не подозревал.

И она — он видел — горела так же.

Ее грудь вздымалась под тонкой тканью халата. Руки, еще минуту назад спокойно лежавшие вдоль тела, сейчас сжимались в кулаки, словно она боролась с желанием прикоснуться к нему первой. Взгляд — затуманенный, влажный, бесконечно глубокий — не отпускал его лица.

Не зря предки ради истинных сворачивали горы, — пронеслось в голове Алексиоса. Не зря шли на смерть, предавали короны, сжигали армии. Ради этого. Ради возможности чувствовать такое.

Он еле сдерживался.

Каждая мышца была напряжена до предела. Руки зудели от желания коснуться ее — плеча, талии, этих безумных огненных волос. Он стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала держать рассудок на плаву.

Но он должен был спросить. Должен был использовать этот момент — момент, когда истинные не могут лгать друг другу. Когда дурман близости срывает все маски.

— Аделина... — его голос стал шепотом. Почти касанием. Он наклонился ближе — настолько, что его губы оказались в паре дюймов от ее виска. Он не касался. Почти.

Она вздрогнула. Ее дыхание сбилось, стало прерывистым. Веки дрогнули, и она прикрыла глаза, отдаваясь ощущению его близости. Ее губы приоткрылись, словно в ожидании поцелуя.

— Алексиос... — выдохнула она. В ее голосе не было вопроса. Была мольба. Была такая же жажда, которая разрывала его изнутри.

Он видел, как она тает. Как сила, такая яркая и опасная днем, сейчас превращалась в податливый воск в его руках. Как дурман желания заволакивал ее сознание, оставляя только одно — тягу к нему. Неимоверную, всепоглощающую тягу, которую невозможно спутать ни с чем.

Это пьянило сильнее любого вина.

— Кто? — спросил он одними губами, почти касаясь мочки ее уха. — Кто дал тебе ритуал пробуждения рода семь лет назад?

Он чувствовал, как напряглось ее тело. Как пульс на шее забился еще быстрее. Но она не отшатнулась. Не закрылась. Не попыталась уйти от ответа.

Ее глаза распахнулись — затуманенные, влажные, но вдруг странно ясные в самой глубине. Она смотрела на него, и он видел в этом взгляде все — доверие, открытость, отчаянную честность существа, которое не может и не хочет врать.

— Лорд Аларик де Винтерхолд, — выдохнула она.

Имя упало в тишину комнаты, как камень в воду.

Ни секунды колебания. Ни тени сомнения. Просто правда — чистая, обнаженная, вырванная из самой глубины ее существа силой, которая была сильнее их обоих.

Алексиос замер.

Де Винтерхолд. Тот самый, кто смотрел на нее сегодня с оценкой выгодной партии. Тот, кто потирал бороду, прикидывая, на ком из сыновей женить возродившийся феникс. Тот, кто был рядом все эти годы. Тот, кому он, Алексиос, доверял достаточно, чтобы включить в Совет Старейшин.

Семь лет.

Семь лет он искал ответы. Семь лет винил судьбу, обстоятельства, случайность. А ответ все это время сидел в Совете и потирал бороду, глядя на новую жертву.

Гнев вскипел в груди, горячий и разрушительный, как лава. Но рядом с ним, смешиваясь, пульсировало другое чувство — потрясение от ее открытости. Она сказала. Просто. Без страха. Без попытки торговаться или выгородить себя. Потому что в этот момент — в этом дурмане близости, который связал их крепче любых цепей — она не могла иначе.

И он понял окончательно.

Истинная.

Она была его истинной.

Не Элиана тогда, а Аделина сейчас. Эта девушка с огнем в крови и чужим лицом. Эта странная, опасная, невероятная женщина, которая смотрела на него сейчас с такой откровенностью, будто отдавала не просто имя — отдавала саму себя.

— Алексиос... — прошептала она, и в ее голосе слышалось смятение. Она не понимала, что только что сделала. Не понимала, почему сказала это так легко. Знала только, что не могла иначе. — Что со мной? Почему я...

Он не выдержал.

Он прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. Дышать. Только дышать. Не сорваться. Не схватить ее в охапку прямо сейчас, не целовать эти губы, не утонуть в ней с головой, забыв обо всем на свете.

— Тш-ш-ш, — выдохнул он. — Все правильно. Все так, как должно быть.

Она дрожала в его руках — крупной, неконтролируемой дрожью. Не от страха. От накала. От того, что происходило между ними, не имея названия, но имея силу, способную сжечь дотла.

— Ты не уйдешь? — спросила она вдруг совсем тихо, по-детски.

Алексиос открыл глаза. В дюйме от него — ее лицо. Затуманенное, прекрасное, беззащитное. И в глазах — надежда. Такая же откровенная, как только что выданное имя.

— Я уйду, — сказал он, и эти слова дались ему тяжелее, чем любое решение на троне. — Потому что если я останусь... мы оба знаем, что случится.

Она не отвела взгляда. Только кивнула чуть заметно.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — признание вырвалось помимо воли, и она сама удивилась своей честности.

— Я знаю, — он улыбнулся — криво, горько, еле заметно. — Но я хочу, чтобы утром ты могла посмотреть мне в глаза без стыда. И чтобы те, кто охотится на нас, не получили повода для торжества.

Он отступил. Сделал шаг назад. Еще один.

Воздух между ними стал холоднее. Связь, пульсировавшая секунду назад, ослабла, но не исчезла — он все еще чувствовал ее как тупую боль где-то в груди.

— Отдыхай, — велел он тихо.

Она кивнула, не в силах говорить. Только смотрела, как он отступает к потайной двери, как его темная фигура сливается с тенями.

— Алексиос, — окликнула она, когда камень уже готов был сдвинуться.

Он замер.

— Я... я рада, что ты пришел.

Он не ответил. Только кивнул — и исчез в темноте.

Каменная плита встала на место, отрезая его от света, от тепла, от нее. Алексиос прислонился спиной к холодной стене потайного хода и зажмурился.

Сердце колотилось как бешеное. В висках стучала кровь. Тело горело огнем, который не мог погасить ни один холод камня.

Истинная.

Он нашел ее. Через семь лет горя, через расследование, через ложь и интриги. Она была здесь, за стеной, дышала тем же воздухом, чувствовала то же, что и он.

Но она же была и ключом к разгадке. И оружием против врагов. И самой уязвимой мишенью.

Алексиос открыл глаза и посмотрел в темноту коридора.

— Аларик де Винтерхолд, — прошептал он, смакуя имя на губах, как пробуют яд перед тем, как добавить в кубок врага. — Ты и кто бы за тобой не стоял. Вы ответите мне за все.

Он оттолкнулся от стены и зашагал прочь, во тьму, унося в груди пожар, который уже невозможно было погасить.

И где-то за стеной, в своих покоях, девушка с огненными волосами прижимала руки к груди и пыталась унять сердце, которое билось в унисон с сердцем императора.

Истинные не могут лгать друг другу. Но они и не могут перестать чувствовать друг друга, даже разделенные камнем и тьмой.