Глава 27 Послевкусие пламени

Аделина

Дверь закрылась.

Камень встал на место, скрыв темную фигуру императора, и комната вдруг стала пустой. Не просто тихой — пустой. Осиротевшей.

Я стояла посреди этой пустоты и не могла пошевелиться.

Тело все еще горело. Каждая клетка, каждая жилка, каждая частица той странной, новой силы, что текла во мне — все это вибрировало на одной частоте, все это тянулось туда, где только что стоял он. Воздух вокруг еще хранил его запах — пепел, старое дерево, холодный металл и что-то глубокое, темное, мужское, от чего подкашивались колени.

Я поднесла руку к груди — туда, куда он прижимал мою ладонь, чтобы я показала ему свое сердце. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу и улететь вслед за ним.

— Мой Бог... — выдохнула я в тишину.

Голос прозвучал хрипло, чуждо. Я не узнавала себя.

Что это было?

Я опустилась в кресло, потому что ноги перестали держать. Нет, сначала я просто рухнула — без грации, без достоинства, просто мешком осела в кресло у камина, где мы сидели несколько минут назад. Обхватила себя руками и попыталась вспомнить, как дышать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Не помогало.

Каждое воспоминание о нем — о его голосе, шепчущем мое имя, о его близости, когда губы почти касались моего виска, о его глазах, в которых горело что-то древнее и пугающее — заставляло сердце пропускать удары, а кожу покрываться мурашками.

Я закрыла глаза и провалилась в ощущения.

Его запах. Его тепло. Его дыхание на моей коже.

Это было невозможно, немыслимо, неправильно — и при этом единственно верно, как будто всю жизнь я шла к этому моменту и только сейчас поняла, зачем.

Я вспомнила Андрея. Моего бывшего жениха.

С ним я ощущала себя и нашу близость... иначе.

То, что случилось сейчас...

Это было не тепло. Это был пожар.

Это было как стоять в центре Огненного Круга, но не бороться с пламенем, а стать им. Раствориться в нем. Потерять себя и обрести заново в чужих глазах.

Я никогда не знала, что так бывает.

Что от одного взгляда мужчины подкашиваются ноги. Что от его шепота перехватывает дыхание. Что можно забыть, кто ты и где ты, только потому что он рядом.

Я не знала, как назвать то, что случилось между мной и императором в эти несколько минут. Но я знала, что это сильнее всего, что я испытывала раньше. Сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее отчаяния.

И это пугало до дрожи.

А потом, сквозь дурман, сквозь туман, застилавший сознание, пробилась мысль. Тонкая, острая, как игла.

Он спросил меня о чем-то.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. Это было там, в самом центре этого безумия, когда он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела, когда его шепот обжигал мою кожу, когда мир сузился до двоих...

— Кто дал тебе ритуал пробуждения рода семь лет назад? — прошептала я вслух, вспоминая его голос.

И похолодела.

Я вспомнила свой ответ.

Лорд Аларик де Винтерхолд.

Я сказала это. Выдохнула, не думая, не колеблясь, не взвешивая последствия. Просто — сказала. Потому что в тот момент, когда он был так близко, когда его дыхание смешивалось с моим, когда каждая клетка тела пела от его присутствия, я не могла солгать.

Это было сильнее меня. Сильнее любого инстинкта самосохранения.

Я выдала имя человека, который был тайным покровителем Элианы. Человека, который, возможно, стоял за всем этим. Я выдала его, даже не успев подумать, правильно ли это, не опасно ли, не подставят ли меня теперь.

Я просто сказала правду. Потому что не могла иначе.

— Что со мной? — прошептала я в пустоту, глядя на догорающие угли. — Что он со мной сделал?

Ответа не было. Только сердце билось где-то в горле, только тело все еще помнило его близость, только воздух вокруг хранил его запах.

Я растерянно провела рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Это было слишком. Слишком много за один день. А теперь это...

Я выдала имя.

И теперь де Винтерхолд... что с ним будет? Император явно не оставит это без внимания. А если де Винтерхолд узнает, что это я его сдала? Если у него везде глаза и уши?

Меня пробрала дрожь, не имеющая ничего общего с недавним жаром.

— Глупая, глупая, глупая... — зашептала я, сжимая виски ладонями. — Как ты могла? Как ты позволила этому случиться?

Но в глубине души я знала ответ. Я не позволяла. Это случилось само. И если бы он спросил меня о чем-то еще, если бы потребовал любую другую тайну, я бы выдала и ее. Не потому что слабая или глупая. А потому что в эти минуты, когда он был рядом, я принадлежала ему полностью, без остатка, и не могла даже помыслить о том, чтобы что-то утаить.

Это пугало больше всего.

В животе предательски заурчало.

Я уставилась на свой живот с таким возмущением, будто он предал меня лично. Как можно думать о еде после всего, что случилось? После того, как мир перевернулся, после того, как я выдала одну из своих тайн, потому что не могла соврать мужчине с синими глазами?

Живот урчал настойчиво, игнорируя мои душевные терзания.

Я перевела взгляд на стол, где все еще стоял тот грандиозный ужин, который притащила Мирэн. Мясо, сыр, пирожки, морс... все это смотрело на меня с укоризной, как будто говорило: «Ты же не собираешься нас выбрасывать? Мы так старались, чтобы тебя накормить».

— Ладно, — сказала я вслух непонятно кому. — Ладно.

Я подтянула к себе тарелку с мясом, отломила кусок хлеба и принялась есть.

Без разбора. Без этикета. Просто закидывала в рот все, что попадалось под руку, и жевала, глядя в одну точку. Мясо было вкусным. Хлеб мягким. Пирожки с капустой таяли во рту.

Я ела и пыталась не думать.

О том, как он смотрел. О том, как он дышал. О том, как моё имя звучало в его шепоте. О том, что я выдала имя человека, который этому точно не обрадуется.

Я ела, и странная эйфория все еще плескалась где-то внутри, смешиваясь с едой, с теплом камина, с усталостью. Это было глупо. По-детски. Но каждый кусок, который я проглатывала, возвращал меня в реальность, приземлял, заземлял, напоминал, что я все еще жива, все еще здесь, все еще должна бороться.

Я не заметила, как съела почти все. Остались только огрызки и пара пирожков, которые я машинально отложила "на утро".

Когда в дверь постучали, я вздрогнула так, будто меня застали за чем-то постыдным. Быстро вытерла губы салфеткой, одернула платье, попыталась принять приличный вид.

— Войдите.

Это была Мирэн. С огромной охапкой полотенец и с таким сияющим лицом, будто это не она меня тут бросила час назад, а я ее.

— Госпожа! Вы еще не спите! А я уж думала, вы уснули без меня, а вам же ванну надо, и волосы помыть, они у вас сегодня такие красивые, прямо светятся, я смотрела в щелочку, когда вы на круге стояли, чуть не расплакалась от гордости...

Я слушала ее щебетание и чувствовала, как отпускает. Мирэн была реальностью. Мирэн была домом. Мирэн не имела отношения к синеглазым императорам, которые появляются из потайных дверей и выпытывают тайны одним своим дыханием.

— Мирэн, — перебила я ее, когда она сделала паузу, чтобы вдохнуть. — Подожди. Сначала скажи — что там во дворце? Я же не выходу отсюда.

Мирэн замерла с полотенцем в руках, и ее лицо приобрело то самое выражение, с которым она обычно сообщала важные новости — смесь таинственности и восторга.

— Ах, госпожа, я как раз хотела сказать! Там такое, такое! Пока я на кухне была, прибежал глашатай от самого церемониймейстера и объявил, что завтра после полудня будет важный сбор всего двора в Тронном зале, а после — бал!

— Бал? — переспросила я, чувствуя, как внутри все обрывается. — Какой бал?

— Официальный! В честь прошедших испытание! — Мирэн прямо светилась от радости. — Говорят, сам император распорядился! Чтобы все видели, какие красавицы у нас во дворце, и чтобы кандидатки могли показать себя во всей красе! Это такая честь, госпожа! Такой бал!

Я слушала и чувствовала, как к горлу подкатывает паника.

Бал.

Я не готовилась к балу.

Когда я ехала сюда, во дворец, у меня была одна задача — выжить. Пробраться в библиотеку. Найти информацию о родовом артефакте. Я даже не думала, что придется участвовать в отборе всерьез, что будут испытания, что я буду стоять в Огненном Круге, что император будет смотреть на меня так, что подкашиваются колени...

А теперь еще и бал.

— Мирэн, — сказала я тихо, чувствуя, как паника нарастает. — Мирэн, мне нечего надеть.

Она замерла.

— То есть как — нечего? А платья, которые мы брали из дома?

— Те платья — для прогулок, для обедов,— я покачала головой. — Не для бала. Не для того, чтобы выходить в свет после моего... после сегодняшнего. Ты видела, какие наряды у других кандидаток? У Селины? Они с ног до головы в шелках и драгоценностях. А у меня... — я развела руками. — У меня даже туфель подходящих нет для бала.

Я готова была расплакаться. Глупо, конечно, после всего, что случилось сегодня, плакать из-за платья. Но именно эта мелкая, бытовая проблема вдруг показалась непереносимой. Слишком много всего. Слишком.

Мирэн смотрела на меня с непонятным выражением. А потом вдруг улыбнулась — хитро, довольно, как кошка, поймавшая мышь.

— Госпожа, — сказала она торжественно. — А вы садитесь-ка.

— Что?

— Садитесь, говорю. И смотрите.

Она подошла к большому сундуку, который стоял в углу комнаты — тому самому, с которым мы приехали и который я даже не удосужилась полностью разобрать. Откинула крышку, порылась внутри, отодвигая какие-то свертки, мешочки, запасные одеяла...

— Я когда собирала вещи, — говорила она, копаясь, — думала: мало ли что. Вдруг позовут куда, вдруг случай выпадет. Мало ли. Матушка ваша, царствие ей небесное, всегда говорила: «Мирэн, надейся на лучшее, готовься к худшему, а платье красивое всегда бери с собой поездку для моей дочери». Вот я и взяла. На самый крайний случай.

— Мирэн, о чем ты?

— О том, госпожа, что есть у меня для вас кое-что. — Она выпрямилась, держа в руках большой сверток из мягкой ткани, перевязанный лентой. — Это платье вашей матушки.

Я моргнула.

— Матушки?

— Да. Она его заказала лет... ой, давно, еще до вашего рождения, кажется. К какому-то большому балу при дворе. Платье шили лучшие мастерицы, ткань везли из-за моря, золотом расшивали вручную. Но бал тот отменили — император тогда траур объявил по ком-то из родственников, я уж не помню. А матушка ваша так ни разу его и не надела. — Мирэн вздохнула. — Говорила, бережет для дочери. Для вас, значит.

Она развязала ленту и развернула ткань.

У меня перехватило дыхание.

Это было золото.

Не желтое, не лимонное, не тусклое — настоящее, глубокое, теплое золото, которое словно светилось изнутри даже в полумраке комнаты. Ткань струилась в руках Мирэн, переливаясь, играя оттенками — где-то темнее, где-то светлее, но вся она была пропитана солнечным светом.

— Это же... — прошептала я, подходя ближе.

— Шелк, — кивнула Мирэн довольно. — Самый лучший. С восточных берегов. Ткачи три года учились, чтобы такой оттенок получить. А расшивка...

Она разложила платье на кровати, и я ахнула.

По золотому полю, от самого декольте до подола, вилась тончайшая вышивка — золотыми же нитями, но чуть другого оттенка, так что узор был почти невидим вблизи, но на расстоянии, должно быть, создавал ощущение живого, движущегося пламени. Листья, цветы, птицы с длинными хвостами — фениксы, поняла я вдруг. Это были фениксы.

Я смотрела на платье и чувствовала, как к глазам подступают слезы. Не от горя — от странного, щемящего чувства связи с той, кого я никогда не знала. С матерью Элианы. С женщиной, которая берегла это платье для дочери и не дожила до того дня, когда его можно будет надеть.

— Оно мне будет впору? — спросила я тихо.

— А я зачем? — Мирэн уперла руки в бока. — Уж я-то подгоню, если что. Но, думаю, будет как раз. Вы в матушку фигурой вышли — такая же тонкая, высокая. Так что должно сесть идеально.

Я осторожно провела рукой по ткани. Шелк был прохладным и гладким, но под пальцами будто пульсировало тепло — или мне казалось от пережитого сегодня.

— А туфли? — спросила я.

Мирэн довольно ухмыльнулась и нырнула в сундук снова. Через мгновение она извлекла пару туфель — такого же золотого оттенка, расшитых мелкими бусинами, с изящными тонкими каблуками.

— Те же мастерицы делали, в комплект, — сказала она. — Тоже ни разу не надеваны.

Я взяла туфлю в руки. Легкая, почти невесомая. Словно создана для того, чтобы танцевать.

— Мирэн... — выдохнула я. — Ты...

— Я знаю, госпожа, — она улыбнулась тепло. — Я молодец. Вы мне потом спасибо скажете. А сейчас давайте-ка в ванну, а то ночь на дворе, а вы еще не мылись, не спали, и завтра такой день важный...

Она засуетилась, забегала, и я позволила себя увести, усадить в горячую воду, позволила мылить мои волосы и поливать их ароматными настоями. Я закрыла глаза и отдалась заботе, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь тяжелой, теплой усталостью.

Платье осталось лежать на кровати. Золотое, как пламя. Как мои волосы теперь. Как те ощущения, что все еще жили где-то в груди.

Завтра будет бал.

Завтра я надену это платье и выйду в свет.

И он будет там смотреть на меня. И я буду чувствовать его взгляд каждой клеткой.

Я не знала, радоваться мне этому или бояться. Но внутри, в самой глубине, уже разгоралось предвкушение — такое же горячее, как пламя феникса.