Глава 11

Планы — это такая забавная штука. Ты их строишь, просчитываешь, раскладываешь по полочкам — а потом жизнь берёт эти полочки и с размаху бьёт тебя по голове. Я собиралась ехать в замок. Вытаскивать Армана из его пьяной ямы. Созывать Драконий суд. Уничтожать Августину. Вместо этого — я стояла над кроватью Жизель и слушала, как она хрипит. Началось всё утром. Жизель спустилась к завтраку бледная, с красными глазами и носом, похожим на варёную свёклу. — Солнышко, ты как? — Я потрогала её лоб и похолодела. Горячий. Очень горячий. — Голова болит, — прошептала она. — И горлышко. Простуда. Обычная простуда. В двадцать первом веке — парацетамол, тёплое питьё, неделя постельного режима. Здесь... Здесь я могла слишком поздно заметить тяжёлое осложнение. И остаться с ним без лекарств и помощи. — В кровать, — скомандовала я. — Мари! Горячей воды! Мёда! Все травы, какие есть! Следующие три часа я наблюдала за дыханием, поила Жизель понемногу и старалась устроить её удобнее. Она послушно пила, но не оживлялась, и это беспокоило сильнее жара. К обеду ей стало хуже. Температура поднялась ещё выше — я определяла на ощупь, термометров здесь отродясь не видели. Кашель из сухого стал влажным, булькающим. Когда я приложила ухо к её спине — услышала хрипы. Двусторонние хрипы. В обоих лёгких. — Чёрт, — вырвалось у меня. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Мама? — Габриэла стояла в дверях, бледная как полотно. — Что с ней? — Она болеет. Серьёзно болеет. — Я не стала врать. — Мне нужна помощь. Позови Горыныча. Горыныч явился через минуту — видимо, уже караулил под дверью. — Плохо? — спросил он без предисловий. — Очень. — Я вытерла пот со лба. — Похоже на тяжёлое воспаление лёгких. В моём мире ей нужна была бы больница — обследование, лекарства, возможно, кислород. Здесь... — Здесь от этого умирают, — закончил он мрачно. — Да. — Произнести это было страшно. Мы оба посмотрели на Жизель. Она лежала, закрыв глаза, и тяжело дышала. Маленькая, хрупкая, похожая на сломанную куклу. — Что нужно? — спросил Горыныч. — Чудо. — Я горько усмехнулась. — Или хотя бы нормальный врач. Или магия. Или... — Магия, — перебил он. — Драконья магия исцеления. Я уставилась на него. — Что? — Я повернулась к нему с надеждой, которую боялась почувствовать. — Древняя техника. — Джулиус говорил быстро, возбуждённо. — Драконы могут делиться жизненной силой. Передавать энергию больному. Это опасно для дракона, но... — Ты можешь это сделать? — Я едва удержалась, чтобы не схватить его за лапу. Молчание. — Нет, — признал он наконец. — Я слишком слаб. Триста лет без практики... Мой огонь едва тлеет. Если попытаюсь — убью себя и не спасу её. — Тогда кто может? — Надежда уже стала болью. Мы оба знали ответ. Он висел в воздухе, как приговор. — Арман, — сказал Горыныч. Арман. Пьяный, умирающий, сломленный Арман. Который сам едва жив. Который пьёт драконье вино и убивает свою сущность. — Он не сможет, — прошептала я. — В таком состоянии... — Сможет. — Джулиус смотрел на меня упрямо. — Если захочет. Если у него будет причина. Причина. Умирающая дочь — это достаточная причина? — Я пошлю гонца, — сказала я. — Нет. Я сама поеду. — Ты не успеешь. — Горыныч покачал головой. — День пути. А ей... — он посмотрел на Жизель, — ей нужна помощь сейчас. — Тогда что делать?! — От беспомощности у меня сорвался голос. — Я полечу. — Он расправил крылья. — Быстрее всего. Доберусь за несколько часов. — Ты только что вернулся! Ты измотан! — Я не решалась задержать его и боялась отпустить. — Переживу. — Он уже двигался к окну. — Держи её. Не давай температуре подняться выше. И... — он обернулся, — молись, если умеешь. И вылетел в окно, прежде чем я успела возразить. Следующие часы были адом. Я не отходила от Жизель. Пока она могла глотать, давала пить маленькими глотками. Когда начала захлёбываться, убрала чашку: ещё не хватало погубить её собственной поспешностью. Проверяла, не мешает ли что-нибудь дыханию, меняла влажное бельё, снова и снова слушала грудь. Габриэла помогала молча. Подавала воду, меняла тряпки, сидела рядом с сестрой и держала её за руку. На её лице застыло выражение, которое я видела слишком часто — у родственников тяжёлых пациентов. Страх. Надежда. Отчаяние. — Она не умрёт, — сказала я. Не знаю, кого убеждала — её или себя. — Обещаешь? — Габриэла смотрела на меня, будто от ответа зависело дыхание сестры. Я не могла обещать. Врач никогда не должен обещать того, чего не может гарантировать. — Я сделаю всё возможное, — сказала я вместо этого. Габриэла кивнула. Она понимала. К вечеру Жизель стало ещё хуже. Кожа обжигала ладонь; без термометра я не могла назвать температуру. Дыхание прерывистое, со свистом. Губы начали синеть. Кислородное голодание. Лёгкие отказывают. В моём мире я бы подключила её к аппарату ИВЛ. Здесь — у меня были только руки и молитвы. — Давай, маленькая, — шептала я, приподнимая её повыше, чтобы легче дышалось. — Держись. Помощь идёт. Она открыла глаза — мутные, лихорадочные. — Мама... — прошептала она. — Мне холодно... — Знаю, солнышко. Сейчас будет тепло. — Я осторожно поправила одеяло, сдерживая дрожь в руках. — Юлик... где Юлик? — Скоро придёт. Он за папой полетел. — Я наклонилась ближе, чтобы ей не приходилось напрягаться. — За папой? — Слабая улыбка тронула её губы. — Папа придёт? — Придёт. — Голос не должен был выдать мой страх. — Хорошо... — Она закрыла глаза. — Я знала... он всегда приходит... И потеряла сознание. Полночь. Дыхание Жизель становилось неглубоким, между вдохами возникали паузы. Я не отрывала глаз от её груди, следила за пульсом и держала наготове всё, что могла использовать для помощи. В комнате было страшно тихо. «Не смей, — мысленно кричала я. — Не смей умирать, слышишь?!» Габриэла заснула в кресле — я не стала её будить. Пусть хоть немного отдохнёт. Мари дремала у двери — верная девочка, которая отказалась уходить. А я сидела у кровати и держала маленькую руку. Тонкую. Холодную. Почти безжизненную. — Пожалуйста, — шептала я. — Пожалуйста, не уходи. Ты нужна мне. Нужна сестре. Нужна Горынычу — ты же его единственный друг. Пожалуйста... Я не молилась богам этого мира. Не знала их, не верила в них. Но в ту ночь я молилась кому-то. Всем сразу. Никому конкретно. Просто — молилась. Он прилетел на рассвете. Я услышала гул — низкий, вибрирующий, от которого задрожали стёкла. Потом — удар, когда огромное тело рухнуло во двор. — Где она?! Голос Армана — не человеческий, рычащий. Он ещё не успел полностью превратиться, когда ворвался в комнату. Чешуя проступала на скулах, глаза горели золотом. — Здесь, — сказала я. Он бросился к кровати. Упал на колени. Схватил Жизель за руку. — Солнышко... папа здесь... держись... — Он прижимал её пальцы к губам. Она не ответила. Не открыла глаза. Только дышала — еле-еле, на последнем издыхании. — Что делать? — Арман повернулся ко мне. В его глазах был ужас — чистый, животный ужас отца, который теряет ребёнка. — Горыныч сказал — драконья магия. Передача жизненной силы. — Я... — он запнулся. — Я не могу. После спасения Габриэлы почти не обращался. Пил это проклятое вино... — Можешь! — Я схватила его за плечи, заставила смотреть на себя. — Ты прилетел сюда! Обратился! Значит — можешь! — Это другое... — Арман покачал головой, испуганный собственной слабостью. — Это твоя дочь! — Я почти кричала. — Твоя дочь умирает, Арман! Если ты её потеряешь — это конец. Для неё. Для тебя. Для всех нас. Он смотрел на меня. Потом — на Жизель. На её синие губы, на закрытые глаза, на грудь, которая едва поднималась. И что-то изменилось в его лице. — Отойди, — сказал он. Я отошла. Арман взял Жизель за руки. Закрыл глаза. И начал шептать — на языке, которого я не понимала. Древнем, гортанном, похожем на рычание. Его кожа начала светиться. Сначала — слабо, едва заметно. Потом — ярче. Золотое сияние расползалось от его рук к её рукам, обволакивало маленькое тело, пульсировало в такт какому-то невидимому ритму. Он отдавал ей свою жизнь. Буквально — отрывал от себя куски и вкладывал в неё. Я видела, как он бледнеет. Как проступают морщины, которых раньше не было. Как трясутся руки. — Арман, хватит! — Я шагнула к нему. — Ты себя убьёшь! — Не останавливай меня! — Его голос был хриплым, надорванным. — Она... она должна... жить... Сияние становилось ярче. Жизель вздрогнула — всем телом, как от удара током. Её губы порозовели. Грудь поднялась — глубоко, полно. Она закашлялась. Арман рухнул на пол, как подкошенный. Следующие полчаса были сумасшествием. Жизель дышала. По-настоящему дышала — глубоко, ровно, без хрипов. Температура падала на глазах. Она открыла глаза, посмотрела на меня мутным взглядом и прошептала: — Мама... пить... Я дала ей воды, укрыла одеялом и повернулась к Арману. Он лежал на полу, белый как мел, с закрытыми глазами. Дышал — но еле-еле. — Помогите его поднять! — крикнула я. — Мари! Габриэла! Втроём мы кое-как затащили его на диван. Он был тяжёлый — мёртвый вес человека без сознания. Я проверила пульс — слабый, но есть. Дыхание — поверхностное, но ровное. — Он умрёт? — Габриэла смотрела на отца с ужасом. — Нет. — Я укрыла его одеялом. — Просто отдал слишком много. Нужен отдых. — Он спас её, — прошептала она. — Папа спас Жизель. — Да. — Я обняла старшую дочь одной рукой. Мы стояли — мать и дочь — и смотрели на двух людей, которые едва не умерли этой ночью. На девочку, которая дышала ровно и спокойно. На мужчину, который отдал почти все свои силы, чтобы спасти её. — Мама, — Габриэла повернулась ко мне, — ты простишь его теперь? Я не знала, что ответить. Горыныч вернулся к обеду. Выглядел он ужасно — как кошка, которую сначала постирали, потом высушили феном, а потом ещё раз постирали для верности. Крылья висели, как мокрые тряпки. Глаза — все шесть — были красными от усталости. — Успел? — выдохнул он, вваливаясь в комнату. — Успел, — сказала я. — Благодаря тебе. Он посмотрел на спящую Жизель. На Армана на диване. На меня. — Она... живая? — Джулиус боялся подойти к кровати. — Живая. Будет жить. — Я дала ему увидеть мою улыбку. Горыныч издал звук — что-то среднее между всхлипом и рычанием. Потом доковылял до кровати Жизель и рухнул рядом. — Маленькая человеческая особь, — пробормотал он. — Приемлемая особь. Не смей больше так пугать. Жизель, не открывая глаз, протянула руку и погладила его по голове. — Юлик, — прошептала она. — Ты вернулся. — Конечно, вернулся. Куда я денусь. — Он осторожно положил морду под её ладонь. — Спасибо. — За что? — Джулиус смущённо моргнул. — За папу. Ты привёл папу. — Жизель слабо сжала пальцы на его чешуе. Горыныч молчал. Потом — тихо, так тихо, что я едва расслышала: — Ты моя единственная подруга за триста лет. Я бы весь мир сжёг ради тебя. — Не надо мир, — она улыбнулась. — Только будь рядом. — Буду. — Он сказал это твёрдо, прижимаясь к краю кровати. Они заснули так — девочка и дракон, рука на чешуйчатой голове. А я села в кресло и позволила себе наконец заплакать. Вечером Арман пришёл в себя. Открыл глаза, посмотрел на потолок, потом — на меня. — Жизель? — Спит. Температура нормальная. Дышит хорошо. — Я поспешила успокоить его, заметив, как он напрягся. Он закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. — Спасибо, — прошептал он. — Не мне спасибо. Ты её спас. — Я не смогла скрыть благодарности. — Ты позвала меня. — Он смотрел на меня с недоумением. — Горыныч полетел. — Я отвела взгляд, смутившись. — Но ты — решила. — Он повернул голову, посмотрел на меня. — После всего, что я сделал... ты всё равно позвала. Я молчала. — Почему? — спросил он. Хороший вопрос. Почему я позвала человека, которого ненавидела? Которого не простила? Который разрушил мою — нет, Марианнину — жизнь? — Потому что она — твоя дочь тоже, — сказала я наконец. — И потому что... — я запнулась, — потому что дети не должны страдать из-за ошибок родителей. Он смотрел на меня долго. В его глазах было что-то новое. Что-то, похожее на... — Я не заслуживаю тебя, — сказал он. — Нет. Не заслуживаешь. — Жестокость слов отозвалась во мне болью. — Но я попытаюсь. — Он приподнялся на локте. — Заслужить. Если ты дашь мне шанс. — Шанс на что? — Я насторожилась, не желая нового уговора. — На то, чтобы быть рядом. — Он сглотнул. — Не как муж. Я знаю, это невозможно. Но как... отец. Как союзник. Как... — он запнулся, — как человек, который готов умереть за эту семью. Ты уже почти умер, подумала я. Сегодня ночью. — Ладно, — сказала я вслух. — Один шанс. Последний. Он кивнул. И закрыл глаза. Через минуту — заснул. А я сидела и думала о том, как странно всё сложилось. Месяц назад я хотела его уничтожить. Сегодня — он спас нашу дочь, едва не умерев сам. Люди меняются? Или просто показывают то, что всегда было внутри? Не знаю. Но, может быть... может быть, есть смысл попробовать узнать.