Глава 12

Знаете, что самое странное в жизни? Не магия. Не драконы. Не переселение душ в чужое тело. Самое странное — это завтракать за одним столом с человеком, которого ты ненавидела, после того как он едва не умер, спасая вашу общую дочь. Вот это — настоящая магия. Чёрная, запутанная, непостижимая. Арман остался в поместье. Не потому что я его пригласила — боже упаси. А потому что после передачи жизненной силы он был слаб, как новорождённый котёнок. Встать с дивана — подвиг. Дойти до уборной — эпическое путешествие. О полёте домой речи не шло. Так что он остался. На гостевой кровати. В моём доме. Под моей крышей. Ирония судьбы, выпуск второй. Первые три дня он в основном спал. Просыпался, ел — мало, но хоть что-то, — проверял Жизель, которая выздоравливала с пугающей скоростью, и снова засыпал. Организм восстанавливался, требуя покоя. Я старалась его избегать. Получалось так себе — дом был маленький, а он занимал гостиную, которая была единственным тёплым местом кроме кухни. На четвёртый день он начал вставать и ходить. На пятый — вышел во двор. На шестой — я застала его за разговором с Габриэлой. — Нет, не так. — Его голос был терпеливым, мягким. — Ты пытаешься вытолкнуть силу наружу. А нужно — позволить ей течь. — Я не понимаю! — Габриэла топнула ногой. — Ничего не получается! — Получится. Просто нужно время. — Арман улыбнулся ей ободряюще. Я замерла в дверях, наблюдая. Они стояли посреди двора — отец и дочь. Габриэла пыталась что-то сделать с руками — они слабо светились красным, но свечение тут же гасло. — Смотри. — Арман поднял ладонь. Над ней вспыхнуло пламя — маленькое, контролируемое, танцующее. — Видишь? Я не заставляю огонь. Я прошу его. — Прошу? Но это же моя сила! — Габриэла нахмурилась от досады. — Именно поэтому. — Он погасил пламя. — Драконий огонь — это не инструмент. Это часть тебя. Как рука или глаз. Ты же не командуешь своей руке двигаться — она просто двигается, потому что это естественно. Габриэла нахмурилась. Снова подняла ладонь. Закрыла глаза. Секунда. Две. Три. И — маленький язычок пламени затрепетал над её пальцами. — Получилось! — Она подпрыгнула от радости, и огонь погас. — Папа, получилось! — Молодец. — Арман улыбнулся — первая настоящая улыбка, которую я у него видела за всё время. — Теперь повтори. Я тихо ушла, не желая мешать. — Он её учит, — сообщил Горыныч тем же вечером, забравшись на подоконник в моей спальне. — Я видела. — Я отозвалась осторожно, ожидая расспросов. — И как тебе? — В голосе Джулиуса слышалось лукавое любопытство. Я пожала плечами. — Нормально. Она должна уметь контролировать свою силу. Лучше он научит, чем она случайно спалит дом. — Я про другое. — Джулиус прищурился. — Как тебе — видеть их вместе? Отца и дочь? Хороший вопрос. Слишком хороший. — Странно, — призналась я. — Он... другой. Не такой, каким я его помню. — Люди меняются, когда едва не умирают. — Он произнёс это задумчиво. — Или притворяются, что изменились. — Я упрямо смотрела в окно. — Возможно. — Горыныч почесал левую голову правой лапой. — Но я смотрел на него, когда он учил Габриэлу. Знаешь, что я видел? — Что? — Мне не хотелось признавать интерес. — Счастье. — Он сказал это без иронии, что было для него нетипично. — Настоящее, непритворное счастье. Он светился изнутри — и не драконьим огнём. Я молчала. — Я не защищаю его, — добавил Горыныч. — Он сволочь, и то, что он сделал, непростительно. Но... — он помялся, — может, сволочи тоже заслуживают шанса измениться? — С каких пор ты стал философом? — Я прикрыла смущение усмешкой. — Триста лет в подвале располагают к размышлениям. — Джулиус приосанился с довольным видом. Я фыркнула. — Ладно. Допустим, он меняется. Это ничего не меняет между нами. — Резкость прозвучала как оправдание, и я это услышала. — Разумеется. — Горыныч кивнул. — Просто... я бы на твоём месте присмотрелся повнимательнее. Враги — это хорошо, их понимаешь. Но союзники — лучше. — Ты предлагаешь мне союз с мужем, от которого я уехала? — Я повернулась к нему с недоверием. — Я предлагаю тебе не отвергать возможности. — Он зевнул, показав все три комплекта зубов. — А теперь — спать. Завтра большой день. — Почему? — Меня насторожил его тон. — Потому что завтра, — он соскочил с подоконника, — ты будешь с ним разговаривать. По-настоящему. Об Августине, о суде, обо всём. — С чего ты взял? — Я с досадой отодвинула книгу. — С того, что он уже достаточно окреп. И с того, что откладывать дальше — глупо. Он ушёл, оставив меня наедине с мыслями. Чёртов ящер. Всегда прав, когда это неудобно. Утром я нашла Армана в саду. Он сидел на старой скамейке и смотрел на восходящее солнце. Выглядел лучше — щёки порозовели, глаза были не такими ввалившимися. Но всё ещё бледный. Всё ещё худой. — Можно? — спросила я, указывая на скамейку. Он молча подвинулся. Мы сидели рядом — не касаясь друг друга, с расстоянием в полметра, которое казалось океаном — и смотрели на солнце. — Я не пил уже неделю, — сказал он вдруг. — Я знаю. — Я ответила мягче, чем намеревалась. — Хочется, — признался он, глядя на сжатые руки. — Особенно ночью. Я велел не приносить вина даже в соусах. И попросил лекаря присматривать, пока организм приходит в себя. Раньше прятался с бутылкой. Теперь стараюсь выйти к девочкам. Не всегда получается, но я пробую. Я молчала. — Ты меня ненавидишь, — сказал он. Не вопрос — констатация. — Да. — Я не стала отводить глаза. — Правильно. — Он кивнул. — Я тоже себя ненавижу. За то, что сделал. За то, что позволил этому случиться. — Позволил? — Я повернулась к нему. — Ты не «позволил». Ты выбрал. Сам. — Знаю. — Он выдержал мой взгляд. — Я не оправдываюсь. Просто... объясняю. Хотя это ничего не меняет. — Что объясняешь? — Мне хотелось дослушать, хотя каждое слово задевало. Он помолчал. Потом заговорил — медленно, подбирая слова. — После рождения Жизель... что-то сломалось. Во мне. Я смотрел на тебя, на детей, на эту идеальную семью... и чувствовал себя самозванцем. Недостойным. Как будто я играю роль, которая мне не подходит. — И поэтому ты... — Я осеклась, не желая додумывать за него. — Нет. Подожди. — Он поднял руку. — Это не оправдание. Это... попытка понять. Августина появилась, когда я был на дне. Она говорила то, что я хотел слышать. Что я особенный. Что я заслуживаю большего. Что... — Что я тебя не понимаю? — Горечь всплыла сама. Он вздрогнул. — Да. Именно это. — Арман с трудом выдержал мой взгляд. — И ты ей поверил. — Я покачала головой, не скрывая боли. — Как идиот. — Он усмехнулся горько. — Она плела паутину, а я радостно в неё лез. Добровольно. Сам. Я смотрела на него — на этого человека, который раньше казался мне монстром. А сейчас... сейчас он выглядел просто сломленным. Жалким. Почти вызывающим сочувствие. Почти. — Она тебя отравляла, — сказала я. Он моргнул. — Что? — Его пальцы замерли на скамье. — Драконье вино. Которое она тебе привозила. — Я достала из кармана письмо — одно из тех, что Горыныч добыл. — Вот. Читай. Он прочитал. Побледнел ещё сильнее — я не думала, что это возможно. — Она... — его голос сорвался. — Всё это время... — Да. Травила тебя методично. Ждала, пока умрёшь. Планировала стать опекуном детей. — Мне стоило усилий говорить ровно. — Опекуном... — Арман словно не мог вместить это слово. — Читай дальше. Про «несчастный случай» с Жизель. — Я прижала ладонь к бумаге, чтобы она не дрожала. Он прочитал. И я увидела, как в его глазах вспыхнул огонь — не метафорический, а буквальный. Золотые искры заплясали в зрачках. — Я убью её, — прорычал он. — Собственными руками. Вырву сердце и сожгу. — Нет. — Страх за него оказался быстрее злости. — Что — нет?! — Не убьёшь. — Я забрала письмо. — Потому что тогда ты станешь преступником. А она — жертвой. И всё, чего она добивалась, случится: дети потеряют отца, репутация семьи будет уничтожена. — Тогда что делать?! — Он выговорил вопрос сквозь стиснутые зубы. — Драконий суд. — Я удержала его взгляд. Он замер. — Драконий суд, — повторил он медленно. — Ты серьёзно? — Более чем. — Я посмотрела ему в глаза. — Она совершила преступления против рода. Отравление. Заговор против наследников. Попытка захвата титула. Это достаточные основания. — Суд не созывался двести лет... — Арман смотрел на меня с опасливым недоверием. — Значит, пора. — Я встала. — Вопрос в том, сможешь ли ты его созвать? В твоём состоянии? Он тоже встал. Выпрямился — и на секунду я увидела того Армана, каким он был когда-то. Сильного. Гордого. Герцога. — Смогу, — сказал он. — Ради детей — смогу всё. — Тогда начинай готовиться. — Я развернулась к дому. — У нас мало времени. — Марианна. Я остановилась. — Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что не отвернулась. За то, что дала шанс. Я не ответила. Просто пошла дальше. Но где-то внутри — глубоко, там, куда я старалась не заглядывать — что-то шевельнулось. Что-то похожее на надежду. Горыныч нашёл меня на кухне, где я яростно месила тесто — лучший способ справиться с эмоциями, проверено поколениями русских женщин. — Поговорили? — спросил он, забираясь на стол. — Поговорили. — Я не обернулась, сердясь на собственное волнение. — И как? — Джулиус осторожно приблизился. Я швырнула тесто об стол с такой силой, что оно чуть не отскочило в потолок. — Не знаю. — Шлеп. — Запутанно. — Шлеп. — Раздражающе. — Шлеп-шлеп-шлеп. — Ты его простила? — Он спросил тише, заметив, как я напряглась. — Нет! — Я развернулась к нему. — Нет, не простила! И не собираюсь! Он предал меня — её — нас — неважно! Он разрушил семью! Он... — Он спас Жизель, — тихо сказал Горыныч. Я замолчала. — Он едва не умер ради неё, — продолжил он. — Отдал половину своей жизненной силы. Человек, который так поступает... это не совсем тот же человек, который изменял несколько месяцев назад. — Люди не меняются за несколько месяцев! — Я слишком сердито ударила ладонью по тесту. — Драконы — меняются. — Джулиус склонил голову набок. — Мы живём долго. Видим много. И знаешь, что я понял за триста лет? Что главное — не кем человек был. Главное — кем он становится. Я села на табуретку. Руки в тесте, в голове — каша. — Я не знаю, что чувствую, — призналась я. — Раньше было просто: ненависть. Чистая, понятная. А сейчас... — Сейчас — сложно? — Сейчас — всё сразу. Ненависть — да. Но и... — я запнулась, — благодарность. За Жизель. И какое-то... уважение? Он не пьёт. Учит Габриэлу. Готов бороться за детей. — Это называется «противоречивые чувства», — сказал Горыныч мудро. — Нормальное человеческое состояние. Хотя мне, как дракону, сложно понять — у нас всё проще. Враг — сжечь. Друг — защитить. Еда — съесть. — Спасибо за философию. — Я устало усмехнулась. — Всегда пожалуйста. — Он спрыгнул со стола. — А теперь — домеси тесто. Будешь печь пироги — позови. Люблю смотреть, как горит духовка. — Валиус? — Я покосилась на правую голову с улыбкой. — Валиус, — подтвердил он и ушёл. Вечером случилось неожиданное. Арман попросил разрешения поужинать с нами. Не в гостевой комнате, как обычно. За общим столом. Как семья. Я хотела отказать. Честное слово — хотела. Но Жизель посмотрела на меня такими глазами, что отказать было невозможно. Так что мы сели за стол вчетвером. Впятером, если считать Горыныча, который устроился на специальной подставке и демонстративно игнорировал Армана. Сначала было неловко. Очень неловко. Молчание давило, как камень. Потом Жизель начала рассказывать про бабочку на картинке в своей книге. Потом Габриэла похвасталась, что научилась держать огонь целых пять секунд. Потом Арман рассказал историю про своего деда, который однажды случайно поджёг собственную бороду во время праздничного тоста. И — непонятно как — мы начали смеяться. Все вместе. За одним столом. Как... как семья. — Папа, а ты научишь меня летать? — спросила Жизель. — Когда подрастёшь — обязательно. — А когда я подрасту? — Жизель подалась к отцу, забыв о тарелке. — Лет через десять. — Арман ответил с улыбкой. — Это долго! — Она обиженно вытянула губы. — Это — как раз достаточно, — вмешалась я. — Чтобы крылья выросли. — А у меня вырастут крылья?! — Жизель восторженно оглянулась на свои плечи. — У всех драконов вырастают, — сказал Арман. — Со временем. — И я смогу летать?! — Сможешь. — Арман с нежностью погладил её по голове. Жизель запрыгала на стуле от восторга. Габриэла закатила глаза — «ну вот, теперь она будет говорить об этом неделю» — но улыбалась. А я сидела и смотрела на них. На своих девочек, которые сияли счастьем. На мужчину, который — несмотря ни на что — был их отцом. На маленького дракона, который делал вид, что ему всё равно, но тайком подвигал свою тарелку ближе к общему блюду. И думала о том, что, может быть, всё не так плохо. Может быть, из осколков можно собрать что-то новое. Не то, что было раньше. Другое. Но — настоящее. После ужина, когда девочки ушли спать, Арман задержался у двери. — Спасибо, — сказал он. — За этот вечер. — Это ради детей. — Я опустила глаза, смутившись его благодарности. — Я знаю. — Он кивнул. — Но всё равно — спасибо. Я давно не чувствовал себя... — он поискал слово, — нужным. — Ты нужен им. — Я указала наверх, где были спальни. — Не мне. Им. — Понимаю. — Он помолчал. — Я буду стараться. Каждый день. Заслужить... хотя бы их доверие. — Начни с суда, — сказала я. — Защити их от Августины. Это будет хорошее начало. — Завтра начну готовиться. — Он выпрямился. — Соберу верных людей. Тех, кого она не успела купить. — Они есть? — Сомнение всё ещё мешало мне расслабиться. — Надеюсь. — Он криво усмехнулся. — Если нет — будем импровизировать. И ушёл в свою комнату. А я стояла в пустой гостиной и думала о том, как странно поворачивается жизнь. Месяц назад я мечтала о его смерти. Сегодня — мы планируем вместе. Ирония? Возможно. Но, может быть, именно так и должно быть. ***