Глава 14

Есть такая русская поговорка: «Не буди лихо, пока оно тихо». Августина де Вуалон эту поговорку явно не знала. Иначе не приехала бы ко мне накануне суда — лично, без охраны, с улыбкой змеи, которая уверена, что жертва уже парализована ядом. Ошиблась, дорогуша. Эта жертва кусается. После нападения инквизиторов прошло два дня. Утро накануне суда началось нервно. Арман с утра был как натянутая струна — метался по дому, проверял документы, что-то бормотал себе под нос. Дважды покрывал ладони драконьей чешуёй прямо посреди гостиной — «проверяю форму» — и один раз чуть не спалил портьеры. — Если ты сожжёшь этот дом до суда, — предупредила я, — я тебя сама убью. Без всякой инквизиции. — Прости. — Он виновато погасил тлеющий краешек ткани. — Нервничаю. — Заметно. — Я покосилась на портьеру, сердито выдохнув. Девочки тоже чувствовали напряжение. Жизель притихла и всё время жалась ко мне. Габриэла ходила с таким лицом, будто готовилась к бою — и, зная её, вполне могла готовиться. — Если что-то пойдёт не так, — сказала она мне утром, — я её сожгу. Сама. — Ничего ты не сожжёшь, — ответила я строго. — Ты будешь сидеть тихо и вести себя как леди. — Но... — Габриэла сжала губы, обиженная отказом. — Никаких «но». Это взрослые дела. Детям — наблюдать и учиться. Она надулась, но спорить не стала. Горыныч был единственным островком спокойствия в этом море нервов. Он лежал у камина, как обычно, и философски жевал кусок вяленого мяса. — Чего вы все дёргаетесь? — спросил он между укусами. — Доказательства есть. Свидетели есть. Суд созван. Дело в шляпе. — А если что-то пойдёт не так? — Я не смогла скрыть беспокойства. — Тогда сожжём её и сделаем вид, что так и было. — Он пожал плечами. — Триста лет назад это работало. — Мы в цивилизованном обществе. — Я посмотрела на него с сомнением. — Переоценённая концепция. — Джулиус невозмутимо продолжил жевать. Я не нашла, что возразить. Она приехала после полудня. Без предупреждения, без свиты — только карета с рыжим лисом на чёрном гербе и кучер. Въехала во двор, как к себе домой, и вышла, расправляя юбки. Я наблюдала из окна и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное. Рыжие волосы — всё такие же огненные, уложенные в сложную причёску. Зелёные глаза — холодные, расчётливые. Платье — дорогое, изумрудное, подчёркивающее фигуру. Красивая. До отвращения красивая. Как ядовитый цветок, который хочется сорвать — пока не узнаешь, что от него руки отнимаются. — Горыныч, — сказала я, не оборачиваясь, — спрячься. — Опять? — Он недовольно приподнял головы. — Опять. И на этот раз — молчи. Что бы ни услышал. Он исчез. Надеюсь, ненадолго. Я вышла во двор. — Марианна! — Августина улыбнулась так, будто мы были лучшими подругами. — Как давно мы не виделись! — Недостаточно давно. — Я даже не попыталась улыбнуться. Её улыбка даже не дрогнула. — Ах, всё такая же колкая. Люблю это в тебе. — Она огляделась. — Милое местечко. Уютное. Хотя, конечно, не замок Сент-Клер, но для изгнанницы — вполне. — Я не изгнанница. — Я выпрямилась, удерживая раздражение. — Нет? — Она подняла бровь. — А как это называется, когда жена бросает мужа и прячется в глуши с детьми? — Это называется «спасение от отравительницы». — Я намеренно встретила её взгляд. Пауза. Короткая, почти незаметная — но я её уловила. — Не понимаю, о чём ты, — сказала Августина, и в её голосе впервые мелькнуло что-то настоящее. Настороженность. — Понимаешь. — Я сделала шаг к ней. — Драконье вино. Три мёртвых мужа. Скелет повара в подвале. Понимаешь прекрасно. Она молчала. Смотрела на меня — и в её глазах что-то менялось. Маска доброжелательности трескалась, обнажая то, что было под ней. — У тебя нет доказательств, — сказала она наконец. — Есть. Письма. С твоей подписью и печатью. — Моё спокойствие давалось с трудом. — Подделка. — Августина выплюнула слово с презрением. — Эксперты так не думают. — Я не позволила себе насладиться её замешательством. Мы стояли друг напротив друга — две женщины, два хищника. Она — в своём изумрудном платье, с рыжими волосами и змеиной улыбкой. Я — в простом домашнем наряде, с золотыми прядями, выбившимися из наскоро собранных волос. — Зачем ты приехала? — спросила я. — Поговорить. — Она чуть расслабилась — профессиональная манипуляторша, которая поняла, что прямая атака не работает. — Обсудить... возможности. — Какие возможности? — Я не собиралась облегчать ей разговор. — Мирное решение. — Она сложила руки перед собой. — Зачем нам этот суд? Скандал, позор, грязное бельё на всеобщее обозрение... Это никому не нужно. — Мне — нужно. — Правда? — Она склонила голову. — А ты подумала о детях? О том, что они услышат на этом суде? О том, как их отец изменял матери, как мать сходила с ума от горя, как... — Не смей. — Мой голос упал до шёпота. — Не смей говорить о моих детях. — Я просто забочусь... — Она подняла ладонь с притворным испугом. — Ты хотела убить одну из них. «Несчастный случай» — твои слова. Молчание. — Это было... преувеличение. — Августина махнула рукой. — Эмоции. Я никогда бы не... — Ты травила их отца. Медленно, методично, по глотку за раз. — Я подошла ближе. — Ты планировала стать их опекуном. Контролировать их жизни, их деньги, их будущее. — Марианна... — На её лице мелькнуло раздражение. — И ты натравила на меня инквизицию. — Ещё шаг. — Хотела сжечь меня как ведьму. За то, что я лечила людей. — Это было недоразумение... — Она заговорила быстрее, теряя уверенность. — Это было покушение на убийство! Мой крик разнёсся по двору. Где-то вдалеке вспорхнули птицы. Августина отступила. Впервые за весь разговор — отступила. — Ты не понимаешь, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки. Не угроза — отчаяние? — Ты не понимаешь, как это — быть никем. Красивой куклой, которую покупают и продают. Три мужа — и ни один не любил меня. Только моё тело, моё лицо, мою... полезность. — И это оправдывает убийства? — Мне стало противно от этой попытки вызвать жалость. — Это объясняет их! — Она вскинула голову. — Я хотела власти. Настоящей власти. Такой, которую никто не отнимет. Герцогство Сент-Клер — это власть. Древний род, богатство, влияние... — И ты решила украсть это у моих детей. — Я чувствовала, как пульс бьётся в висках. — Они бы ни в чём не нуждались! Я бы позаботилась... — В её голосе прорвалось нетерпение. — Как позаботилась о поваре? Том, чей скелет в твоём подвале? — Я сказала это тихо, не отводя глаз. Она замолчала. — Знаешь, — сказала я медленно, — в моей прошлой жизни я видела таких, как ты. Карьеристок, которые шли по головам. Интриганок, которые улыбались в лицо и били в спину. Я думала, что знаю, как с ними бороться. — И? — Августина поджала губы, скрывая тревогу. — И я ошибалась. — Я усмехнулась. — С ними не надо бороться. Их надо выжигать. С корнем. Чтобы даже семян не осталось. Августина побледнела. — Ты мне угрожаешь? — Она отступила ещё на полшага. — Нет. Я тебя предупреждаю. — Я указала на ворота. — Завтра — суд. Приходи, защищайся, говори что хочешь. Но знай: я не остановлюсь. Пока ты не будешь уничтожена. — Ты пожалеешь, — прошипела она. — У меня есть связи. Влияние. Инквизиция... — Инквизиция чуть не получила драконьим огнём по физиономиям. — Голос Армана заставил нас обеих вздрогнуть. Он стоял на крыльце — спокойный, холодный, совсем не тот нервный комок, каким был утром. — Арман... — Августина попыталась улыбнуться. — Дорогой, я как раз... — Уходи. Одно слово. Тихое. Ледяное. — Нам нужно поговорить, — она шагнула к нему. — Ты же не веришь этой... этой... — Моей жене? — Он приподнял бровь. — Верю. Каждому слову. — Но я же... — Августина попыталась поймать его взгляд. — Травила меня? Да, знаю. — Он спустился с крыльца. — Несколько недель я пил твой яд и думал, что схожу с ума. А это была просто ты. Твоя забота. Твоя любовь. — Арман, пожалуйста... — На этот раз просьба прозвучала почти испуганно. — Пожалуйста — что? — Он остановился в шаге от неё. — Простить? Забыть? Сделать вид, что ничего не было? — Мы могли бы... — Она запнулась под его неподвижным взглядом. — Нет. — Он покачал головой. — Ничего мы не могли бы. Ты пыталась убить меня. Угрожала моим детям. Хотела уничтожить мою семью. — Семью? — Августина рассмеялась — резко, зло. — Какую семью? Жену, которая тебя бросила? Детей, которые тебя боятся? Это не семья, Арман. Это руины. — Может быть, — согласился он. — Но это мои руины. И я их восстановлю. Без тебя. Молчание. Августина смотрела на него — и я видела, как в её глазах что-то умирает. Надежда? План? Или просто иллюзия контроля? — Ты пожалеешь, — сказала она снова, но уже без прежней силы. — Вы оба пожалеете. — Возможно. — Арман пожал плечами. — Но это будет завтра. А сегодня — уходи. Пока я не передумал и не сжёг тебя прямо здесь. Она развернулась и пошла к карете. Спина прямая, голова высоко — но я видела, как дрожат её руки. У дверцы она остановилась. — Знаешь, Марианна, — сказала она, не оборачиваясь, — ты изменилась. Раньше была такой... слабой. Предсказуемой. А теперь... — А теперь? — Я подалась вперёд, не скрывая вызова. — Теперь ты опасна. — Она повернула голову, и я увидела её профиль — красивый, холодный, как статуя. — Это делает завтрашний день намного интереснее. И уехала. Мы стояли во дворе — я и Арман — и смотрели вслед удаляющейся карете. — Она что-то задумала, — сказал он. — Конечно, задумала. — Я вздохнула. — Она не из тех, кто сдаётся. — Что будем делать? — Арман смотрел на меня уже без прежней уверенности. — То, что планировали. — Я повернулась к нему. — Идти на суд. Представить доказательства. Победить. — А если не победим? — Его тревога была слишком явной, чтобы отмахнуться. — Тогда сожжём её, — раздался голос из-под крыльца. Горыныч выполз наружу, отряхиваясь от пыли. — Я же просила молчать! — Я обернулась с досадой, смешанной с облегчением. — Ты просила молчать, пока она здесь. Она уехала. — Он фыркнул. — И вообще, я там чуть не задохнулся. Под крыльцом воняет мышами. — Ты ел мышей в столице. — Я не удержалась от усмешки. — Столичные — другое дело. Элитные. А эти — деревенщина. Арман фыркнул — первый звук, похожий на смех, за весь день. — Ладно, — сказала я. — Хватит о мышах. Нужно готовиться к завтрашнему. — Что ещё готовить? — Горыныч почесал среднюю голову. — Документы собраны, свидетели оповещены, речь написана... — Речь? — Удивление на мгновение заставило меня забыть об Августине. — Арман попросил помочь. — Джулиус приосанился. — У меня талант к ораторскому искусству. — У тебя талант к самовосхвалению. — Я покачала головой, скрывая улыбку. — Это одно и то же. — Джулиус принял колкость с довольным видом. Я покачала головой, но улыбнулась. Несмотря на всё — улыбнулась. — Ладно. Все в дом. Ужин, отдых, ранний подъём. — Я устало повела плечами, чувствуя, как ноет спина. — Идём, — сказал Арман, пропуская меня вперёд. Его плечи наконец опустились. Горыныч важно зашагал рядом — будто это он только что выставил Августину за ворота. Я поймала себя на улыбке. Но — мои идиоты. Ночью я не могла уснуть. Лежала в кровати, смотрела в потолок и думала о завтрашнем дне. Суд. Драконий суд. Древний ритуал, который не проводился двести лет. И я — в центре всего этого. «Ты справишься», — сказала я себе. «А если нет?» «Тогда сожжём её», — ответил внутренний голос голосом Горыныча. Я фыркнула в темноту. Дверь тихо скрипнула. — Мама? Жизель. В ночной рубашке, босиком, с плюшевым медведем под мышкой. — Что случилось, солнышко? — Я подвинулась, уже понимая ответ. — Не могу уснуть. — Она подошла к кровати. — Можно к тебе? — Конечно. — От её нерешительности защемило в груди. Она забралась под одеяло, прижалась ко мне. — Мама, завтра всё будет хорошо? — Жизель вцепилась в край моего рукава. — Будет, — сказала я. — Обещаешь? — Она спросила почти неслышно. Я помолчала. Обещать то, чего не можешь гарантировать — неправильно. Но иногда... — Обещаю. Она улыбнулась и закрыла глаза. Через минуту — дверь снова скрипнула. Габриэла. Тоже в ночной рубашке, тоже босиком. Без медведя, но с таким же выражением на лице. — Я не могу уснуть, — сказала она, опережая мой вопрос. — Забирайся. — Я протянула к старшей свободную руку. Она легла с другой стороны. Мы лежали втроём — я и мои девочки — и молчали. Ещё один скрип. Горыныч просунул все три головы в дверь. — У вас тут пижамная вечеринка, или как? — Или как, — сказала я. — Залезай. Он запрыгнул на кровать и устроился в ногах, как огромная чешуйчатая кошка. — У меня под кроватью холодно, — пробормотал Джулиус, уже устраиваясь ближе к Жизель. — Здесь теплее, — ответила я и укрыла девочку до плеч. — Спите. Он замолчал. Но я видела, как он улыбается — всеми тремя мордами. Последний скрип — и в дверях показался Арман. — Я услышал голоса... — начал он. — Залезай, — сказали мы все хором. Он помедлил. Потом — осторожно, будто боясь спугнуть — подошёл и сел на край кровати. — Не на край, — сказала Габриэла. — Нормально ложись. — Но... — Арман посмотрел на меня с неловким сомнением. — Папа, — Жизель зевнула, — ложись уже. Мама обещала, что завтра всё будет хорошо. Он посмотрел на меня. Я пожала плечами. Он лёг. И мы — все пятеро — уснули вместе. Странная семья. Сломанная, склеенная, не похожая ни на что. Но — моя.