Глава 19

У каждой лжи есть срок годности. Как у молока — сначала свежее, потом кислое, а потом начинает вонять так, что соседи вызывают санэпидемстанцию. Моя ложь — про то, что я Марианна де Сент-Клер, а не Оксана Александровна Гордеева из Ленинграда — пахла всё сильнее. И кто-то наконец принюхался. Она приехала без предупреждения — как все неприятности в моей жизни. Карета въехала во двор замка в пасмурный вторник, когда я как раз разбиралась с поставщиками провизии. Старая, потрёпанная карета без герба — явно не знать. — Кто это? — спросила я Мари. — Не знаю, Ваша Светлость. — Она вытянула шею, пытаясь разглядеть. — Подождите... кажется... о господи! — Что? — Меня насторожил её испуг. — Это же нянюшка Агнесс! — Мари прижала ладонь ко рту. Нянюшка. Агнесс. Имя ничего мне не говорило, но по тому, как побледнела Мари, я поняла — это что-то серьёзное. — Кто такая нянюшка Агнесс? — Я спросила и сразу поняла свою ошибку. Мари посмотрела на меня странно. — Ваша Светлость... это же ваша няня. Которая растила вас с младенчества. Вы что, не помните? — Горничная смотрела на меня с недоумением. Конечно, я не помню. Потому что это была не я. Это была Марианна. Но сказать этого я не могла. — После... после всего, что случилось, — я изобразила смущение, — многое путается в голове. Напомни мне о ней. Мари смотрела на меня ещё секунду — с тем выражением, которое я уже научилась распознавать. Подозрение. Недоумение. «Что-то не так с госпожой». — Нянюшка Агнесс служила в доме ваших родителей, — сказала она наконец. — Растила вас с пелёнок. Когда вы вышли замуж, она уехала в деревню — к сестре. Но всегда писала вам письма. Вы... вы их не читали последние месяцы. Потому что я не знала, что они существуют. Потому что я — не Марианна. — Пригласи её, — сказала я, надеясь, что голос не дрожит. — И... подготовь комнату. Она, наверное, устала с дороги. Нянюшка Агнесс оказалась сухонькой старушкой лет семидесяти — моей ровесницей, если подумать. Седые волосы, собранные в тугой пучок. Цепкие глаза цвета выцветшего неба. Морщинистые руки, которые, судя по их виду, перепеленали не одну сотню младенцев. — Моя девочка! — Она бросилась ко мне и заключила в объятия. — Моя маленькая Мари! Как же я волновалась! Мари. Она называла её Мари. Сокращённое от Марианны. — Здравствуйте, нянюшка, — сказала я, неловко обнимая её в ответ. Она отстранилась. Посмотрела на меня — внимательно, изучающе. — Как ты изменилась, — прошептала она. — После всего, что случилось... — Я попыталась спрятать страх за усталой улыбкой. — Нет, не так. — Её глаза сузились. — Ты по-другому стоишь. По-другому говоришь. По-другому смотришь. У меня похолодело внутри. — Я... много пережила. — Мне пришлось заставить себя не отступить. — Пережила, — повторила она. — Да. Конечно. Но в её голосе было сомнение. Тихое, почти незаметное — но я его услышала. Она что-то подозревала. Следующие дни превратились в пытку. Агнесс поселилась в гостевой комнате и, казалось, была везде одновременно. За завтраком — наблюдала, как я ем. В гостиной — следила, как я разговариваю с детьми. В библиотеке — смотрела, какие книги я беру. И везде — эти глаза. Цепкие, подозрительные, замечающие всё. — Ты больше не любишь малиновое варенье? — спросила она как-то утром, когда я отказалась от него за завтраком. — Просто... не хочется. — Я отвела взгляд от варенья. — Раньше ты его обожала. С детства. Могла съесть целую банку за раз. — Агнесс говорила с печалью, которая делала проверку ещё тяжелее. — Вкусы меняются. — Я улыбнулась слишком натянуто. — Меняются, — она кивнула. — Да. Конечно. И снова — это сомнение. В другой раз она поймала меня в коридоре. — Помнишь, как мы с тобой пекли яблочный пирог? На твой десятый день рождения? Я не помнила. Разумеется. — Смутно, — сказала я осторожно. — Это было так давно... — Ты обожгла руку о противень, — продолжила она, не сводя с меня глаз. — Маленький шрам остался. На левой ладони. Я посмотрела на свою левую ладонь. Никакого шрама. Потому что Марианна его залечила магией? Или потому что это тело — не совсем то, каким было раньше? Или потому что Агнесс проверяла меня? Позже память всё-таки отдала мне короткий обрывок: горячий противень и правая рука. Агнесс нарочно назвала левую. Она ждала, что её Мари поправит привычную историю, а я попалась. — Шрамы заживают, — сказала я. — Не все, — ответила она. — Не все, моя девочка. — Она знает, — сказал Горыныч вечером, когда мы остались одни. — Не знает. Подозревает. — Я сказала это раздражённо, защищаясь от собственного страха. — Это хуже. — Джулиус нервно расхаживал по комнате. — Если бы знала — можно было бы разобраться. А подозрения... подозрения — как тараканы. Расползаются. — Красивое сравнение. — Шутка почти не помогла. — Я старался. — Он остановился. — Что будешь делать? Хороший вопрос. Очень хороший. — Не знаю, — призналась я. — Не могу же я ей рассказать правду. — Почему? — Джулиус посмотрел на меня внимательно. — Потому что она решит, что я одержима. Или сошла с ума. Или... — я запнулась, — или что я убила настоящую Марианну. — А ты? — Он спросил тихо, без привычного ехидства. — Что? — Я похолодела. — Убила? — Горыныч смотрел на меня без осуждения, просто с любопытством. — Настоящую Марианну? Я задумалась. По-настоящему задумалась — впервые за все эти месяцы. — Не знаю, — сказала я наконец. — Когда я... появилась... она была при смерти. Схватки, кровотечение. Ребёнок родился уже после того, как я очнулась. Может, она умерла, и я заняла пустое место. А может... — я сглотнула, — может, я её вытеснила. — И что ты чувствуешь по этому поводу? — Джулиус не сводил с меня взгляда. — Вину. — Слово вырвалось само. — Иногда. Когда думаю о ней — о той женщине, которой она была. О её жизни, которую я украла. — Ты не украла. — Горыныч подошёл ближе. — Ты её спасла. Её детей, её мужа, её род. Если бы ты не появилась — что бы с ними стало? — Не знаю. — Я с трудом выдержала этот разговор. — Я знаю. — Он серьёзно смотрел на меня. — Арман бы спился. Дети бы попали к Августине. Род Сент-Клер бы рухнул. Ты — не воровка, Оксана. Ты — спасительница. Оксана. Он назвал меня настоящим именем. Впервые вслух. — Откуда ты... — Я не договорила, испугавшись собственного имени. — Ты иногда говоришь во сне. — Он пожал плечами. — И потом, я дракон. Мы чувствуем души. Твоя — старше, чем это тело. Намного старше. Я молчала. Не знала, что сказать. — Так что будем делать с нянькой? — вернулся он к теме. — Не знаю. Надеяться, что она успокоится и уедет? — Ответ прозвучал жалко даже для меня. — Плохой план. — Джулиус покачал головой с тревогой. — Единственный, который у меня есть. — Я устало закрыла лицо ладонями. План провалился через три дня. Я нашла письмо случайно — или не случайно, как посмотреть. Проходила мимо комнаты Агнесс, увидела приоткрытую дверь, заглянула. Она сидела за столом и писала. Старательно выводила буквы на пергаменте, время от времени макая перо в чернила. Я хотела уйти — подслушивать нехорошо. Но потом увидела, как она сложила письмо и надписала адрес. «Его Преосвященству епископу Готфриду». Епископу. Я замерла. Агнесс запечатала письмо, встала и направилась к двери. Я едва успела отступить за угол. Она прошла мимо — к выходу, явно собираясь отправить письмо с гонцом. У меня было несколько секунд на решение. — Нянюшка Агнесс! Она обернулась. — Да, милая? — Агнесс невольно прижала письмо к себе. — Вы... вы собрались куда-то? — Я попыталась улыбнуться. — Хочу отправить письмо. — Она подняла конверт. — Старой подруге. Ложь. Очевидная, наглая ложь. — Давайте я передам слугам, — предложила я, протягивая руку. — Вам не нужно утруждаться. Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то — страх? Вина? — Не стоит, милая. Я сама... — Она отступила на полшага. — Я настаиваю. — Мой голос стал твёрже. — Вы — гостья в этом доме. Позвольте о вас позаботиться. Пауза. Долгая, звенящая. А потом — она отдала мне письмо. — Конечно, — сказала она. — Конечно, милая. И ушла обратно в комнату. Я стояла с письмом в руках и чувствовала, как бьётся сердце. Вечером, когда все уснули, я вскрыла письмо. Руки дрожали. Совесть вопила, что это неправильно — читать чужие письма. Но совесть может идти лесом, когда речь идёт о выживании. «Ваше Преосвященство, Пишу Вам с тяжёлым сердцем и великой тревогой. Моя воспитанница, герцогиня Марианна де Сент-Клер, изменилась до неузнаваемости. Не телом — душой. Она не помнит детства. Не узнаёт меня по-настоящему. Её привычки, её вкусы, её манера говорить — всё другое. Будто в её теле поселился кто-то чужой. Я не смею утверждать наверняка, но боюсь — это может быть одержимость. Или подмена. Или что-то ещё более страшное. Умоляю Вас — пришлите кого-нибудь. Проверьте её. Спасите мою девочку, если её ещё можно спасти. С глубочайшим почтением, Агнесс, верная слуга Божья». Я опустила письмо. Одержимость. Подмена. Она написала епископу, что я — не Марианна. Что в её теле «кто-то чужой». И знаете что самое страшное? Она была права. — Что будешь делать? — спросил Горыныч. Он сидел рядом, читая письмо через моё плечо. Все три головы — одинаково мрачные. — Не знаю. — Я всё ещё смотрела на последнюю строку письма. — Письмо нельзя отправлять. — Джулиус понизил голос до шёпота. — Знаю. — Я сжала край пергамента. — Но и уничтожить его — значит признать вину. — Тоже знаю. — От досады защипало в глазах. — Может, поговорить с ней? — Он придвинулся ближе, стараясь поддержать меня. Я покачала головой. — Что я ей скажу? «Да, ты права, я не Марианна, я семидесятипятилетняя русская бабка из будущего»? Она или не поверит, или поверит — и тогда точно сообщит епископу. — Тогда что? — Джулиус спросил без нажима. Я встала. Подошла к окну. Посмотрела на луну — холодную, равнодушную. — Мне нужно с ней поговорить, — сказала я. — Не о правде. О... доверии. — И как? — В его голосе оставалось сомнение. — Не знаю. — Я усмехнулась горько. — Импровизация. Как обычно. Я нашла Агнесс в саду на следующее утро. Она сидела на скамейке под старым дубом и смотрела на рассвет. Маленькая, сухонькая, похожая на птичку, которая слишком долго прожила и слишком много видела. — Можно? — спросила я, указывая на место рядом. Она кивнула. Мы сидели молча, глядя, как солнце поднимается над горизонтом. — Ты знаешь, — сказала она наконец. — Про письмо. Не вопрос. Констатация. — Знаю. — Я не стала прятать от неё взгляда. — И что теперь? — Она повернулась ко мне. — Убьёшь меня? Запрёшь? Отравишь, как та женщина хотела отравить герцога? — Нет. — Я покачала головой. — Нет, нянюшка. Ничего из этого. — Тогда что? — Агнесс спросила почти без надежды. Я помолчала, собираясь с мыслями. — Ты права, — сказала я. — Я изменилась. Очень сильно изменилась. И не могу объяснить почему — потому что ты не поверишь. Или поверишь — и это будет ещё хуже. — Ты — не моя Мари. — Нет. — Слово вырвалось раньше, чем я успела его остановить. — Нет, я не твоя Мари. Но я — мать её детей. Жена её мужа. Хранительница её семьи. Агнесс смотрела на меня — долго, пристально. — Что случилось с ней? — прошептала она. — С моей девочкой? — Я думаю, она умерла, — сказала я, с трудом выдерживая этот взгляд. — Перед тем, как я очнулась. Роды уже шли. Ребёнок потом тоже не выжил. Я не знаю, что происходит с душой… не могу обещать тебе того, чего сама не знаю. — А ты? — Она сжала пальцы на коленях. — А я появилась. — Я не отвела взгляда. — Не знаю, как это случилось. Не знаю почему. Но я появилась — и решила, что буду жить за неё. Защищать её детей. Любить её семью. Молчание. — Ты — демон? — спросила Агнесс тихо. — Нет. — Я ответила сразу, не желая продлевать её страх. — Тогда кто? — Агнесс смотрела на меня, едва сдерживая слёзы. — Просто... человек. — Я усмехнулась. — Старый человек в молодом теле. Который получил второй шанс и пытается его не упустить. Она смотрела на меня — и в её глазах было что-то, чего я не ожидала. Не страх. Не ненависть. Понимание? — Ты любишь их? — спросила она. — Детей? По-настоящему? — Да. — Без колебаний. — Больше жизни. — И герцога? — Она спросила осторожно. — Это... сложнее. — Я помедлила. — Но — да. Кажется, да. Молчание. Долгое, тяжёлое. — Моя Мари была мягкой, — сказала Агнесс, не выпуская моих рук. — И я не уберегла её. Не замечала, как ей одиноко. Но она любила девочек. Если кто-то теперь способен защитить их… я не стану отнимать у них и эту защиту. — Ты так думаешь? — Я не смогла скрыть боли. — Я знаю только, что они тянутся к тебе, — ответила она, вытирая щёку. — Остальное мне ещё придётся принять. Не проси сделать это за одно утро. Я молчала. — Письмо, — сказала она. — Дай мне его. Я достала конверт из кармана и протянула ей. Агнесс взяла его. Посмотрела на печать. И медленно, аккуратно разорвала на мелкие кусочки. — Я ничего не видела, — сказала она, разбрасывая обрывки по ветру. — Ничего не знаю. Моя воспитанница — герцогиня де Сент-Клер. Любящая мать и верная жена. — Нянюшка... — Голос подвёл меня. — Агнесс. — Она впервые улыбнулась. — Просто Агнесс. Для тебя — просто Агнесс. Я почувствовала, как защипало в глазах. — Спасибо, — прошептала я. — Не за что. — Она похлопала меня по руке. — Береги их. Моих... нет, твоих детей. Они хорошие девочки. — Буду. — Я накрыла её ладонь своей. Мы сидели на скамейке, глядя на рассвет. Две старые женщины — одна в старом теле, другая в молодом — делящие секрет, который пока страшно было вынести за пределы этого сада. И почему-то — мне стало легче.