Глава 21

Знаете, что самое глупое в героизме? Что ты понимаешь его глупость только потом. Когда стоишь с мечом против толпы убийц и думаешь: «Оксана Александровна, какого чёрта ты творишь?» А потом думать становится некогда. Первый наёмник бросился на меня с топором. Я увернулась — скорее от испуга, чем от мастерства — и топор свистнул в сантиметре от уха. Дурацкое тело работало на инстинктах, которых у меня не было, и это спасло мне жизнь. Второй удар я парировала мечом. Руки завибрировали от столкновения — он был сильнее, тяжелее, опытнее. Если бы не третий удар, который не пришёл... Потому что на наёмника сверху рухнул Горыныч. Метр с лишним чешуйчатой ярости — если считать от морд до кончика хвоста — обрушился на него как божья кара. Три пасти вцепились — одна в руку, вторая в шею, третья в плечо. Наёмник заорал — коротко, страшно — и рухнул. И затих. Горыныч поднял голову — все три. Его морды были в крови. Человеческой крови. — Я... — он моргнул. — Я его... — Потом! — Я схватила его за крыло. — Разбираться будем потом! Бой кипел вокруг нас. Наши охранники — те, кто выжил — бились отчаянно, но наёмников было вдвое больше. Карета перевернулась, лошади в панике бились в упряжи. Я видела, как Агнесс выволокла Жизель из-под обломков и тащила её к деревьям. — Жизель! — заорала я. — С ней всё хорошо! — крикнула в ответ Агнесс. — Беги! Бежать. Хороший совет. Вот только куда? — За мной! — Горыныч рванул в лес. — Туда, где Арман! Я побежала за ним — спотыкаясь о корни, продираясь сквозь кусты, не разбирая дороги. Позади слышались крики, звон стали, топот погони. Они шли за нами. Мы нашли их на поляне. Арман стоял, заслоняя собой Габриэлу. Она сидела на земле, прижавшись к дереву, — бледная, дрожащая, но живая. Вокруг них — четверо наёмников. Один уже лежал с обгоревшим лицом — Арман успел плюнуть огнём. — Ещё один шаг, — рычал он, — и я вас всех... — Один против троих, герцог? — Главарь наёмников усмехнулся. Здоровенный детина с рваным шрамом через всё лицо. — Даже для дракона это многовато. — Хочешь проверить? — Арман оскалился, скрывая страх яростью. — Хочу. — Главарь кивнул своим людям. — Берите девчонку. Живой. Они бросились одновременно. Арман успел обратиться — частично. Руки превратились в когтистые лапы, из спины рванулись зачатки крыльев. Он встретил первого наёмника ударом когтей — тот отлетел с распоротым животом. Но второй зашёл сбоку. Меч скользнул по рёбрам Армана, рассёк бок длинной косой раной. Он захрипел, покачнулся. — АРМАН! — Мой крик разрезал воздух. — Папа! — Габриэла вскочила. — НЕТ! И взорвалась. Не фигурально — буквально. Волна огня хлынула из неё, как из открытой домны. Жар ударил так, что я отшатнулась, прикрывая лицо. Наёмники — те двое, что ещё стояли — вспыхнули как факелы. Их крики я буду слышать до конца жизни. Через секунду — тишина. Только потрескивание огня и тяжёлое дыхание Габриэлы. Она стояла посреди поляны — маленькая, растрёпанная, с руками, которые всё ещё тлели красным. Вокруг неё — обугленные тела. — Я... — она посмотрела на свои руки. — Я их... — Ты нас спасла, — сказала я, бросаясь к Арману. — Ты нас спасла. Он лежал на земле, зажимая рану в боку. Кровь сочилась между пальцев — тёмная, густая. — Не смей умирать, — прошипела я, разрывая его рубашку. — Слышишь? Не смей! — Не собираюсь... — он попытался улыбнуться и скривился от боли. — Просто... царапина. — Царапина в двадцать сантиметров! — От ужаса я почти сорвалась на крик. — Драконы... живучие... — Его губы дрогнули в неудачной улыбке. Он потерял сознание. Следующие два часа были адом. Горыныч вернулся к опрокинутой карете и вытащил мою сумку из-под скамьи. Я работала у костра, который развела Габриэла. Клинок прошёл по касательной: кровь пугала, но признаков открытой раны груди или живота я не нашла. Это не отменяло опасности. Остановить кровотечение, очистить рану, закрыть повязкой и следить, не ухудшается ли состояние, — вот что было важнее бравады про драконью живучесть. Незнакомые травы в открытую рану я не совала. Агнесс привела Жизель — обе целые, только напуганные. Из охраны выжили четверо — раненые, но способные двигаться. Наёмников мы насчитали девятнадцать трупов. Остальные сбежали. У кареты разбились дверца и окна, но рама выдержала. Охранники вернули её на колёса и укрепили треснувшую оглоблю. Теперь это была тряская повозка без дверцы; всё же она могла везти раненого. — Кто это был? — спросила я капитана, когда немного отдышалась. — Наёмники из Восточного предела, — он сплюнул кровью. — Профессионалы. Дорогие. — Кто их нанял? — Я не подняла головы от повязки. — Не знаю. Но... — он помедлил. — Один из них, перед смертью... бормотал что-то про графа. — Какого графа? — Я заставила себя переспросить спокойно. — Де Морне. — Капитан произнёс имя с ненавистью. Де Морне. Конечно. Кто же ещё. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Когда мы вернёмся, — сказала я тихо, — я лично вырву ему сердце. — Ваша Светлость... — Он попытался меня остановить и осёкся. — Не сейчас. — Я встала. — Сейчас — двигаемся дальше. Герцог ранен, но стабилен. Наследница... — я посмотрела на Габриэлу, которая сидела у костра с пустым взглядом, — наследнице нужен ритуал. Срочнее, чем когда-либо. Закончив проверять повязки Армана, я заметила Горыныча. Он сидел поодаль от всех, все три головы опущены, крылья волочатся по земле. Я узнала эту позу — видела её, когда его выгнали с Совета. Когда унизили на балу. Только сейчас было хуже. — Горыныч. Он не ответил. — Джулиус. Молчание. Я села рядом с ним. Просто села — не говоря ни слова. Прошла минута. Две. Пять. — Я убил человека, — сказал он наконец. Голос Джулиуса был пустым, мёртвым. — Я... я вцепился в него и... он умер. Из-за меня. — Он бы убил меня. — Мне было трудно смотреть на его окровавленную морду. — Это не... — он задохнулся. — Я чувствую его. До сих пор. Вкус его крови во рту. Как он дёргался, когда... — Горыныч. — Триста лет. — Он поднял голову. В его глазах были слёзы — настоящие, драконьи слёзы, похожие на расплавленное золото. — Триста лет я охотился только на мышей и другую мелкую живность. Никогда — на людей. А теперь... — Теперь ты спас мне жизнь. — Я осторожно придвинулась ближе. — Ценой чужой! — Джулиус дрожал всем телом. — Да. — Я взяла его за лапу. — Ценой чужой. Это страшно. Это больно. И это — правильно. — Как убийство может быть правильным?! — Он смотрел на меня с мучительным недоумением. — Когда защищаешь семью. — Я посмотрела ему в глаза. — Он бы меня убил, Горыныч. А потом — нашёл бы Габриэлу. И Жизель. И Агнесс. Ты спас не меня — ты спас всех нас. Он молчал. — Я не говорю, что это легко, — продолжила я. — Не говорю, что ты должен забыть. Но я говорю, что ты — герой. Не несмотря на то, что сделал. А благодаря этому. — Герои не плачут. — Джулиус отвернулся, стыдясь слёз. — Ещё как плачут. — Я вытерла слезу с его чешуи. — Особенно настоящие герои. Он всхлипнул — всеми тремя головами одновременно, что создало интересный звуковой эффект. — Я ненавижу это, — пробормотал Бранинг. — Знаю. — Я осталась рядом, не пытаясь его торопить. — Я не хочу убивать больше никогда. — Бранинг прижал голову к моей ладони. — Надеюсь, не придётся. — Я сказала это с такой же надеждой. — Но если придётся... — он посмотрел на меня, — если придётся — ради вас — я сделаю это снова. — Знаю, — повторила я. — Спасибо. Мы сидели в темноте, слушая потрескивание костра и стоны раненых. Война — это не только сражения. Война — это ещё и то, что остаётся после. Шрамы на теле. Шрамы на душе. Шрамы, которые никогда не заживут до конца. Арман пришёл в себя на рассвете. Открыл глаза, посмотрел на меня — и первое, что сказал: — Габриэла? — Жива. Спит. — Я протянула ему воды. — Как ты? — Как будто меня переехала телега. — Он попытался сесть и скривился. — И потом сдала назад. — Ты потерял много крови, — сказала я, проверяя повязку. — Клинок прошёл вскользь. Только поэтому мы сейчас разговариваем. — Но не умер. — Арман попытался усмехнуться. — Но чуть. — Я помогла ему сесть, подложив под спину свёрнутый плащ. — Две недели постельного режима. Минимум. — У нас нет двух недель. — Он посмотрел на спящую дочь с тревогой. — Знаю. Поэтому ты поедешь в карете. — Я удержала его плечо, не позволяя встать. — На этих ухабах? — Он поморщился, но спорить с собственной слабостью уже не мог. — Этот герцог поедет. Или я его туда засуну силой. — Я нахмурилась, пугаясь его упрямства. Он посмотрел на меня — долго, оценивающе. — Ты бы засунула, — констатировал он. — Не сомневайся. — Я ответила без улыбки. Пауза. — Я слышал, — сказал он вдруг. — Про де Морне. Это он. — Да. — Я не стала смягчать правду. — Когда вернёмся... — Злость заставила его снова попытаться выпрямиться. — Я знаю. — Мой голос стал жёстче. — Я уже придумала, что с ним сделаю. — Что? — Арман всмотрелся в моё лицо. — Не убью. — Я усмехнулась, но улыбка не достигла глаз. — Смерть — слишком легко. Я его уничтожу. Разорю, опозорю, отниму всё, что он любит. Пусть живёт — и каждый день жалеет, что родился. Арман смотрел на меня с новым выражением. Не страх — уважение? — Ты страшная женщина, — сказал он. — Я мать. Мне можно. — Я отвернулась к костру, скрывая дрожь. До Драконьего Гнезда мы добрались на четвёртый день. Потеряли ещё одного охранника — от ран. Похоронили его на перевале, под каменной пирамидой. Габриэла зажгла погребальный огонь — молча, сосредоточенно. Она почти не разговаривала после боя. Гнездо оказалось не тем, что я ожидала. Я думала — пещера. Или храм. Или что-то древнее и величественное. Вместо этого — город. Целый город, высеченный в скалах. Башни, террасы, мосты, соединяющие пики гор. И драконы — повсюду драконы. Летающие, сидящие на уступах, прогуливающиеся в человеческом облике по узким улочкам. — Вот это да, — выдохнула Жизель. — Это как в сказке! — Это не сказка, — мрачно сказал Горыныч. — Это политика. С чешуёй. У входа в город нас встретили стражи — два огромных дракона в броне, каждый размером с дом. — Стой! — пророкотал один. — Кто вы и зачем прибыли? — Арман де Сент-Клер, герцог, — ответил Арман, которого мы всё-таки вытащили из кареты для этого момента. Он опирался на меня и выглядел как смерть на больничном, но голос был твёрдым. — Прибыл с дочерью для ритуала Пробуждения. Стражи переглянулись. — Наследница Сент-Клер? — Один из них наклонился, разглядывая Габриэлу. — Молода для пробуждения. — Лихорадка началась рано. — Арман тяжело опёрся на меня. — Бывает. — Страж кивнул. — Проходите. Старейшина Элара вас примет. Мы двинулись вперёд — и тут второй страж заступил дорогу. — А это что? — Он указал на Горыныча. — Советник рода Сент-Клер, — сказала я. — Джулиус Бранинг Валиус. — Валиус? — Страж расхохотался. — Трёхголовый позор? Он ещё жив? Горыныч сжался. Я почувствовала, как он дрожит. — Он — член нашей семьи, — отчеканила я. — И он идёт с нами. — В Гнездо? — Страж перестал смеяться. — Это существо? Сюда? — Да. — Я не позволила стражу увидеть мои сомнения. — Исключено. Его присутствие осквернит священное место. — Дракон отвёл голову с брезгливым видом. — Габриэла пройдёт с отцом, — сказала я, чувствуя, как дрожат пальцы. — А я останусь здесь с советником, пока вы не позовёте того, кто вправе рассмотреть ваш отказ. Молчание. — Ваша Светлость, — первый страж говорил уже другим тоном, — вы понимаете, что говорите? Ваша дочь нуждается в ритуале. Без него... — Поэтому не задерживайте её, — потребовала я. — Ритуал для ребёнка и ваше презрение к нашему советнику — разные вопросы. Позовите старейшину. — Но правила... — Стражник растерял прежнюю уверенность. — Правила созданы драконами. — Я посмотрела ему в глаза — огромные, золотые, древние. — Драконы могут их изменить. — Наглость! — взревел второй страж. — Человеческая женщина указывает нам... — ДОСТАТОЧНО. Голос пришёл сверху — глубокий, властный, не терпящий возражений. Мы все посмотрели вверх. На уступе скалы стояла драконица. Старая — я это видела по её чешуе, покрытой сетью мелких трещин, по выцветшим глазам, по медленным движениям. Но величественная. Древняя. Похожая на саму эту гору. — Старейшина Элара, — прошептал первый страж и склонил голову. Драконица спустилась — медленно, плавно, как падающий осенний лист. — Значит, это и есть та самая человечка, — сказала она, разглядывая меня. — Которая защищает трёхголового. — Я защищаю свою семью, — ответила я. — Семью. — Она фыркнула дымом. — Дракон не может быть семьёй человеку. — Этот — может. Элара молчала. Смотрела на меня, на Горыныча, на Габриэлу. Потом — неожиданно — улыбнулась. Если дракон размером с дом вообще может улыбаться. — Храбрая, — сказала она. — Глупая, но храбрая. Мне нравится. — Так мы войдём? — Я едва сдерживала нетерпение. — Войдёте. — Она развернулась к скале. — Все. Включая трёхголового. — Но, старейшина... — начал страж. — Я сказала — все. — Её голос стал ледяным. — Или ты хочешь поспорить со мной? Страж замолчал. — Идите за мной, — сказала Элара. — У нас много работы. И мало времени. Мы пошли за ней — в город драконов, в священное Гнездо, туда, где решится судьба моей дочери. И почему-то — несмотря на всё — я чувствовала надежду.