Глава 23

Ожидание — это особый вид пытки. Не физической — хуже. Это когда твой разум превращается в белку в колесе, бесконечно прокручивая все возможные кошмары. Когда каждая минута тянется как час, а каждый час — как вечность. Когда ты готов продать душу дьяволу за любую информацию, даже самую плохую. Потому что неизвестность — хуже любой правды. Ритуал начался на закате. Габриэла стояла у входа в Пещеру Пробуждения — маленькая, бледная, с глазами, в которых плескался страх. Элара и ещё трое старейшин ждали внутри. Только драконы. Только они. — Я не могу войти? — спросила я в десятый раз. — Нет. — Элара была непреклонна. — Ритуал — для драконов. Человеческое присутствие может нарушить баланс энергий. — Но она моя дочь! — Возмущение едва прикрывало отчаяние. — Именно поэтому — нет. — Старейшина посмотрела на меня почти сочувственно. — Твои эмоции слишком сильны. Они могут повлиять на её пробуждение. Не в лучшую сторону. Я хотела спорить, кричать, требовать — но понимала, что бесполезно. Драконьи законы были старше меня, старше этого мира, старше всего, что я знала. — Мама. — Габриэла подошла ко мне. — Всё будет хорошо. — Это я должна говорить тебе. — У меня защипало в глазах. — Ты уже сказала. Много раз. — Она слабо улыбнулась. — Теперь моя очередь. Я обняла её — крепко, отчаянно, как будто могла защитить от всего одним объятием. — Я буду ждать, — прошептала я. — Прямо здесь. Всю ночь. — Знаю. — Габриэла прижалась ко мне на мгновение. — Я люблю тебя. — Я не хотела выпускать её из объятий. — Я тоже, мама. — Она отстранилась. — Я тоже. И ушла в пещеру. Каменные двери закрылись за ней с грохотом, который отозвался где-то в районе моего сердца. Первый час я ходила кругами. Буквально — вытоптала дорожку в каменном полу площадки перед пещерой. Взад-вперёд, взад-вперёд, как тигр в клетке. Или как мать в приёмном покое роддома — что, в общем-то, одно и то же. Арман сидел на камне, привалившись к стене. Его рана ещё не зажила, и каждое движение давалось ему с трудом. Но он отказался уходить. — Сядь, — сказал он. — Ты себя изведёшь. — Не могу. — Я беспомощно покачала головой. — Попробуй. — Арман протянул ко мне руку. — Не могу! — Я развернулась к нему. — Она там одна! С какими-то старыми ящерицами! Делает что-то, от чего каждый десятый умирает! Как я могу сидеть?! — Так же, как я. — Он похлопал по камню рядом с собой. — Сядь. Пожалуйста. Что-то в его голосе заставило меня послушаться. Я села — на холодный камень, рядом с человеком, которого ещё недавно ненавидела. — Как ты справляешься? — спросила я. — Она же и твоя дочь тоже. — Я говорю себе, что она сильная. — Он смотрел на закрытые двери. — Что она справится. Что мы вырастили её правильно. — Мы? — Я посмотрела на него с недоумением. — Ты. — Он повернулся ко мне. — Ты вырастила её правильно. За эти месяцы ты сделала больше, чем я за десять лет. — Арман... — Я хотела остановить его, смущённая похвалой. — Нет, послушай. — Он взял мою руку. — Я был плохим отцом. Плохим мужем. Плохим человеком. Я это знаю. Но то, что ты сделала... как ты их изменила... — он покачал головой. — Габриэла была сломанной. Испуганной. Злой на весь мир. А сейчас — она храбрая. Уверенная. Готовая сражаться. — Она сожгла людей заживо. — От воспоминания меня передёрнуло. — Защищая семью. — Он сжал мою руку крепче. — Это не делает её плохой. Это делает её сильной. Я молчала. Не знала, что сказать. — Знаешь, о чём я думал, пока лежал без сознания? — спросил он вдруг. — О чём? — Я спросила тише. — О тебе. — Он усмехнулся. — Смешно, да? Меч в боку, жизнь утекает, а я думаю о женщине, которая меня ненавидит. — Я тебя не ненавижу. — Слова удивили меня саму. — Нет? — Арман повернулся ко мне с недоверием. — Уже нет. — Я посмотрела на него. — Ненависть требует энергии. У меня её не осталось. — А что осталось? — Он не отпускал моей руки. Хороший вопрос. Очень хороший. — Не знаю, — сказала я честно. — Что-то... сложное. Смешанное. Ты меня предал — вернее, её предал, но теперь это неважно. Ты почти убил себя виной. Потом спас Жизель. Потом почти умер, защищая Габриэлу. — Я покачала головой. — Я не знаю, что я к тебе чувствую. Но это точно не ненависть. Он молчал. Смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Надежда? Благодарность? Что-то третье? — Можно я кое-что сделаю? — спросил он тихо. — Что? — Я вдруг почувствовала, как близко он сидит. Вместо ответа он наклонился и поцеловал меня. Мягко. Осторожно. Как будто спрашивая разрешения. Я должна была отстраниться. Должна была оттолкнуть его. Должна была напомнить о предательстве, о боли, о всём, что было между нами. Вместо этого — я ответила. Горыныч нашёл нас через час. К счастью, мы уже просто сидели рядом, держась за руки. Хотя, судя по его взгляду, он всё равно догадался. — Интересно, — сказал Джулиус. — Очень интересно. — Тебе что-то нужно? — Я отозвалась слишком быстро, смутившись. — Принёс еду. — Он кивнул на узелок, который тащил в зубах. — Жизель сказала, что вы голодные. — Как она? — Тревога за младшую вернула меня к делу. — Спит. С Агнесс. — Он устроился рядом с нами. — Как вы? — Ждём. — Я вновь посмотрела на двери. — Как ритуал? — Джулиус настороженно прислушался к тишине. — Не знаем. — Я посмотрела на закрытые двери. — Никаких известий. Никаких звуков. Просто... тишина. — Тишина — это хорошо, — сказал Горыныч неуверенно. — Правда? — Я ухватилась за его слова с надеждой. — Понятия не имею. — Он пожал плечами. — Я не проходил ритуал, помнишь? Меня не пустили. Мы сидели втроём — женщина, раненый герцог и трёхголовый дракон — и смотрели на каменные двери. — Расскажи что-нибудь, — попросила я Горыныча. — Что угодно. Не могу больше молчать. — Что рассказать? — Он замялся, непривычно осторожный. — Про Гнездо. Про драконов. Про что-нибудь, кроме ритуала. Он задумался. — Знаете, почему у меня три головы? — спросил он вдруг. — Нет. — Я покачала головой, заинтересовавшись вопреки усталости. — Проклятие. — Он невесело усмехнулся. — Мой прапрапрадед когда-то оскорбил ведьму. Она прокляла его род — каждое третье поколение будет рождаться «неправильным». Три головы, два хвоста, шесть крыльев — по-разному. — Почему вы не сняли проклятие? — Я спросила с возмущением за него. — Пытались. Не вышло. — Он вздохнул. — Ведьма была сильной. Очень сильной. Говорят, её звали Морана. Как богиню смерти. — И что случилось с остальными? С теми, кто родился «неправильным»? — Мне стало страшно задавать следующий вопрос. — Умерли. — Его голос стал глуше. — Большинство — при рождении. Некоторых... — он замолчал. — Некоторых — что? — Убили родители. Чтобы не позорить род. — Горыныч опустил головы. У меня перехватило дыхание. — Твои родители... — Я не смогла договорить. — Не смогли. — Он смотрел в пол. — Мать сказала — лучше позор, чем детоубийство. Отец согласился. Они меня вырастили. А потом... потом умерли. В войне с северными кланами. И я остался один. — Горыныч... Джулиус... — я не знала, что сказать. — Триста лет назад я пришёл в Гнездо. — Он продолжал, как будто не слышал меня. — Думал — может, здесь примут. Может, среди своих будет легче. — Горький смех. — Не приняли. «Позор рода», сказали. «Осквернение священного места». Выгнали. И я ушёл. — В тот подвал? — В груди сжалось от знакомого слова. — В тот подвал. — Он кивнул. — Триста лет темноты. Триста лет одиночества. Триста лет, когда единственными собеседниками были крысы и моё собственное безумие. — Как ты выжил? — Я осторожно коснулась его шеи. — Надежда. — Он посмотрел на меня. — Глупая, нелепая надежда, что когда-нибудь кто-нибудь придёт. И примет меня таким, какой есть. — И мы пришли. — Мне стало трудно улыбнуться. — И вы пришли. — Он улыбнулся. — А Жизель первой назвала меня красивым. Помнишь? Просто сказала: «Ты красивый». И протянула руку. Я рассмеялась — неожиданно для себя. — Это так на неё похоже. — Я вытерла выступившую слезу. — Она особенная. — Горыныч говорил серьёзно. — Не боится ничего. Не судит. Просто... принимает. Как ты. — Я не особенная. — Я смущённо отвела взгляд. — Ещё какая, — ответил он, понизив голос. — Столько всего пережить и всё равно подбирать таких, как я… Это не у каждого получается. — Ты опять начинаешь, — пробормотала я, смутившись его серьёзности. — Ты сама просила поговорить, — напомнил он, косясь на Армана. — Могу рассказать, как ты ругаешься во сне на непонятном языке. Арман приподнял бровь. — На каком ещё языке? — Арман посмотрел на меня с настороженным любопытством. — Долгая история, — сказала я. — Очень долгая. Он хотел расспросить, но из бокового прохода вышел целитель и позвал его сменить повязку. Я испытала постыдное облегчение: сейчас не хватило бы сил и на этот разговор. Я посмотрела на закрытые двери. На луну, поднимающуюся над горами. На Горыныча, который устроился ближе, прикрывая меня от сквозняка крылом. — Ладно, — сказала я ему. — Расскажу тебе про одну очень шумную поликлинику. Только тихо. Я говорила Горынычу о прошлой работе, уводя разговор от закрытых дверей. Когда вернулся Арман, замолчала. Он посмотрел на нас, но не стал спрашивать. Правду о себе я снова отложила — и стыдилась этого. Рассвет пришёл без предупреждения. Мы всё ещё сидели у пещеры — замёрзшие, уставшие, с красными глазами. Арман задремал, привалившись к стене. Горыныч свернулся клубком у моих ног. Я единственная не спала — не могла. Двери открылись с грохотом. Я вскочила так быстро, что чуть не упала. Арман проснулся, хватаясь за бок. Горыныч подпрыгнул, шипя от неожиданности. Из пещеры вышла Элара. Одна. — Где Габриэла?! — Мой голос сорвался на крик. — Где моя дочь?! — Идёт. — Элара была... странной. Задумчивой. — Ритуал завершён. — Она жива?! — Я почти не могла дышать. — Жива. Но... — Элара помедлила, тревожно оглядываясь. — Но — что?! Элара не ответила. Просто отступила в сторону. И из пещеры вышла Габриэла. Она изменилась. Не внешне — хотя и внешне тоже. Волосы стали темнее, гуще. Кожа приобрела лёгкий золотистый оттенок. Глаза... Глаза горели. Не фигурально — буквально. Золотое пламя плясало в её зрачках, как в глазах взрослого дракона. Она двигалась иначе — плавно, хищно, как кошка или змея. — Габриэла? — Я шагнула к ней. — Солнышко? Она посмотрела на меня. И я не узнала этот взгляд. Холодный. Отстранённый. Как будто смотрит сквозь меня, а не на меня. — Мать, — сказала она. Не «мама». «Мать». — Габриэла, ты... ты как? — Я протянула руки и не решилась её коснуться. — Хорошо. — Голос был ровным, без эмоций. — Я чувствую силу. Много силы. Она течёт сквозь меня, как река огня. — Это... хорошо? — Мне хотелось услышать прежний голос дочери. — Это — правильно. — Она чуть наклонила голову, изучая меня, как незнакомый предмет. — Теперь я понимаю, почему люди боятся драконов. Вы такие... хрупкие. У меня похолодело внутри. — Солнышко... — Не называй меня так. — Её голос стал резче. — Я — не «солнышко». Я — дракон. И она прошла мимо меня, даже не обернувшись. Я стояла, как вкопанная. Что произошло? Что они с ней сделали? — Побочный эффект, — сказала Элара тихо, подойдя ко мне. — Бывает. Драконья сущность... подавляет человеческую. — Временно? — От страха вопрос вышел почти беззвучным. — Обычно — да. — Она помолчала. — Обычно. Обычно. Я смотрела вслед своей дочери — этому существу, которое ещё вчера обнимало меня и плакало на плече. И впервые за долгое время — я не знала, что делать.