Глава 24

Можно ли потерять ребёнка, который стоит перед тобой живой? Когда ребёнок жив, но смотрит на тебя глазами чужого. Когда в знакомом теле поселился незнакомец. Когда твоя дочь называет тебя «мать» с интонацией, которой обычно произносят «насекомое». Габриэла была жива. И я держалась за это, даже когда от её слов хотелось выть. Жива — значит, я ещё могла до неё достучаться. Первые дни я убеждала себя, что это временно. «Побочный эффект», сказала Элара. «Обычно проходит», сказала Элара. «Нужно подождать», сказала Элара. Я ждала. День. Два. Три. Габриэла становилась только хуже. Она больше не ела вместе с нами — говорила, что человеческая еда её «не интересует». Проводила часы на скалах, глядя на город внизу с выражением хищника, оценивающего добычу. Разговаривала только когда к ней обращались, и то — односложно, холодно, как будто делала одолжение. — Солнышко, может, погуляем? — предложила я на четвёртый день. — Зачем? — Габриэла даже не повернула головы. — Просто... поговорим. Как раньше. — Я старалась не показать, как задевает её холодность. — Раньше я была слабой. — Она посмотрела на меня теми новыми, горящими глазами. — Слабой и глупой. Теперь — нет. — Ты не была слабой! — Я не смогла сдержать боли. — Была. — Она отвернулась. — Плакала по ночам. Боялась теней. Нуждалась в защите. — Презрительный смешок. — Жалкое существо. — Это называется «быть ребёнком». — Я говорила медленно, цепляясь за терпение. — Это называется «быть человеком». — Она встала. — Я больше не человек. И ушла. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как что-то внутри разрывается. Горыныч нашёл меня на балконе, где я пыталась не плакать. Получалось плохо. — Вот, — он протянул мне какую-то тряпку. — Платок. Ну, типа платка. Я нашёл его в прачечной. — Это чей-то носок. — Я посмотрела на него сквозь слёзы. — Чистый носок! — Он обиделся. — Я проверял! Несмотря ни на что, я фыркнула. — Спасибо, Горыныч. — Джулиус. — Джулиус поправил меня мягче обычного. — Джулиус. — Я высморкалась в носок. — Как ты это пережил? — Что именно? — Он настороженно приподнял среднюю голову. — Во время той лихорадки, до изгнания… — Я с трудом подбирала слова. — Тебе тоже было всё равно на других? — А. — Он сел рядом, свесив лапы с балкона. — Да, было дело. — Как ты вернулся? — Я смотрела на него с отчаянной надеждой. Он молчал долго. Все три головы смотрели на горы, каждая — с разным выражением. Джулиус — задумчиво. Бранинг — грустно. Валиус — на удивление серьёзно. — Боль, — сказал он наконец. — Что? — Слово испугало меня. — Моя сила тогда проснулась сама, без ритуала, — объяснил он. — Неуправляемая, рваная. Иногда я чувствовал себя всесильным. Зачем мне были другие, если внутри такой огонь? А потом он гас, и я пугался ещё больше. — И что случилось? — Я боялась торопить его. — Родители умерли. На войне с северными кланами. — Он говорил, глядя в пропасть. — Перед их уходом я оттолкнул их. Решил, что никому ничего не должен. Потом годами убеждал себя, будто мог бы спасти их, если бы полетел следом. Хотя не умел ни сражаться, ни владеть своим огнём. — И они погибли. — Я произнесла это почти шёпотом. — И они погибли. — Он кивнул. — А я остался один. Со своей силой. Со своим совершенством. И с пустотой внутри, которая жрала меня изнутри, как голодный червь. Я молчала. — Боль вернула мне человечность, — продолжил он. — Когда я понял, что потерял — навсегда, безвозвратно — всё встало на места. Сила перестала казаться важной. Совершенство — значимым. Я был просто одиноким уродцем, который потерял единственных существ, любивших его. — Триста лет в подвале. — Мне стало больно от одного представления. — Сначала я просил помощи в Гнезде, — напомнил он. — Меня выгнали. Потом нашёл укрытие у старой хозяйки поместья. А после её смерти — подвал. Триста лет я называл это расплатой, потому что поверить в собственную ненужность оказалось легче, чем признать, как со мной поступили. — Но ты же не можешь предлагать... — я запнулась. — Я не могу причинить ей боль! — Не причинить. — Он покачал головой. — Разделить. Её боль. Ту, которая у неё уже есть. — Какую боль? — Я всмотрелась в его лицо. — Ту, которую она прячет под всем этим холодом. — Горыныч посмотрел на меня. — Она убила людей, помнишь? Сожгла их заживо. Думаешь, она это забыла? Я вспомнила — вечер в наших покоях, когда Габриэла впервые заплакала после боя. «Я слышу, как они кричат. До сих пор слышу». — Она не забыла, — сказала я медленно. — Она... спрятала. — За драконьей бронёй. За холодом. За презрением ко всему «слабому» и «человеческому». — Горыныч кивнул. — Потому что если она признает боль — ей придётся её чувствовать. А чувствовать — страшно. — Что мне делать? — От беспомощности хотелось заплакать снова. — Пробиться. — Он пожал плечами. — Как-нибудь. Ты же мать. Матери это умеют. Матери это умеют. Как будто я получила инструкцию при рождении. Хотя... в каком-то смысле — получила. Полвека врачом. Сотни пациентов. Тысячи разговоров о боли, страхе, потере. Может быть, этого хватит. Катастрофа случилась вечером. Мы ужинали в общем зале — вся семья, включая Агнесс, которая отказалась есть отдельно. Габриэла сидела в углу, ковыряя еду с выражением королевы, которую заставили питаться в столовой для прислуги. Жизель, как обычно, болтала без умолку. — А потом Юлик показал мне, как плевать огнём! Ну, он показал, а я не могу ещё, но он сказал, что когда вырасту — обязательно смогу! И мы полетим вместе! И будем жечь всех плохих людей! — Мы не будем жечь всех плохих людей, — вставил Горыныч. — Мы обсуждали это. — Ну ладно, не всех. Только самых-самых плохих! Габриэла молчала. Смотрела на сестру с нечитаемым выражением. — Габи! — Жизель повернулась к ней. — А ты теперь настоящий дракон, да? Покажешь мне, как обращаться? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Нет. — Габриэла отвернулась с раздражением. — Почему? — Жизель растерянно замерла. — Потому что тебе не нужно этого знать. — Голос Габриэлы был ледяным. — Ты — человек. Слабая. Бесполезная. Ты никогда не станешь настоящим драконом. Жизель замерла. Её глаза — огромные, синие, полные обожания к старшей сестре — начали наполняться слезами. — Габи... — Её губы задрожали. — Не называй меня так. — Габриэла встала. — И прекрати ныть. Это отвратительно. Жизель разрыдалась. — Габриэла! — Я вскочила. — Как ты смеешь?! — Я говорю правду. — Она смотрела на меня холодно. — Она слабая. Она никогда не будет сильной. Зачем притворяться? — Она твоя сестра! — Злость во мне смешалась со страхом за обеих. — Она — обуза. — Габриэла направилась к двери. — Как и все вы. Жизель рыдала. Агнесс пыталась её утешить. Арман сидел, стиснув кулаки. Горыныч... Горыныч смотрел на меня. И я поняла — это оно. Момент. Сейчас или никогда. — Стой. — Мой голос был тихим, но что-то в нём заставило Габриэлу остановиться. — Что ещё? — Габриэла обернулась с холодным нетерпением. — Ты не уйдёшь. — Я подошла к ней. — Не раньше, чем мы поговорим. — Мне не о чем говорить с... — Она попыталась отвести глаза. — С человеком? Со слабой обузой? — Я встала между ней и дверью. — Тогда просто послушай. — Я не буду... — В голосе мелькнула растерянность. — Ты будешь. — Я схватила её за плечи. — Ты будешь слушать, потому что я твоя мать, и потому что я люблю тебя, даже если ты сейчас не способна это понять. — Любовь — слабость. — Любовь — сила. — Я не отпускала. — Та сила, которая заставила твоего отца отдать почти все силы, чтобы спасти твою сестру. Та сила, которая заставила Горыныча убить человека, защищая нас. Та сила, которая заставила тебя сжечь тех наёмников — не ради себя, а ради семьи. — Это было... — Габриэла запнулась. — Это была любовь! — Я почти кричала. — Ты сожгла их, потому что они ранили твоего отца! Потому что угрожали нам! Ты защищала семью, Габриэла! Не себя — нас! Она молчала. В её глазах — впервые за дни — что-то мелькнуло. Трещина в броне? — Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжила я тише. — Знаю, что ты слышишь их крики по ночам. Знаю, что тебе больно — так больно, что ты запрятала это глубоко-глубоко, под всем этим холодом и презрением. — Ты не можешь знать... — Она произнесла это уже без прежнего презрения. — Не всё, — призналась я, ослабляя хватку. — Я не могу знать твою боль до конца. Но мне тоже снились те, кого не удалось спасти. Я была врачом и иногда называла себя убийцей — хотя потерять пациента и убить его не одно и то же. Ты защищалась, Габриэла. Это не отменяет ужаса. Но не делает тебя виноватой в том, что на нас напали. Она моргнула. — Ты была врачом? — Её голос дрогнул. — До нас? — Когда-нибудь расскажу, — пообещала я. — Сейчас я хочу быть рядом с тобой. Не заставлять тебя немедленно перестать бояться. Просто не оставлять с этим одну. — Я не монстр. — Габриэла посмотрела на меня с испугом. — Я знаю, что ты не монстр, — сказала я тише. — И всё же ты сейчас больно ранила Жизель. Посмотри на неё. Она не нападала на тебя, она хотела быть рядом. Габриэла посмотрела на Жизель. На её красные от слёз глаза. На дрожащие губы. И я увидела, как что-то треснуло. — Я... — она запнулась. — Я не хотела... — Знаю. — Я осторожно потянулась к ней. — Я просто... — её голос дрогнул, — мне так больно, мама. Так больно. Они кричат, и я не могу заставить их замолчать... — Я знаю, солнышко. — Я обняла её. — Я знаю. И она разрыдалась. Мы проплакали вместе полночи. Габриэла — о наёмниках, которых сожгла. О страхе, который чувствовала во время ритуала. О том, как холод казался спасением — если не чувствовать ничего, то и боль не достанет. Я — о своих призраках. О пациентах, которых потеряла. О решениях, которые преследовали десятилетиями. Жизель, утешенная и обнятая, заснула у нас на коленях. Арман сидел рядом, молча держа нас за руки. Горыныч свернулся в ногах, делая вид, что спит — хотя я видела, как блестят его глаза. — Мне так стыдно, — прошептала Габриэла. — Я была такой... такой... — Ты была напугана, — сказала я, гладя её по волосам. — Бояться не стыдно. Обижать сестру нельзя, даже когда тебе самой плохо. Мы разберёмся с этим вместе. — Я обидела Жизель. И папу. И тебя. — Она говорила, не поднимая головы. — Мы простим. — Я коснулась её щеки. — Почему? Я же была ужасной! — Габриэла спросила с мучительным недоверием. — Потому что любим тебя и видим, что ты сожалеешь, — ответила я. — А Жизель нужно услышать извинение от тебя самой. Она всхлипнула. — Я всё ещё их слышу. Тех людей. Их крики. — Она вцепилась в мой рукав. — Я слышу тебя, — сказала я. — Не обещаю, что завтра всё исчезнет. Но мы попросим помощи у тех, кто знает, что делает Пробуждение с памятью. И я буду рядом, когда страшно. — Как? — Она подняла мокрые глаза. — Начнём с того, что ты не останешься с кошмаром одна. — Я прижала её к себе. — Потом понемногу вернём обычную жизнь. Игры, уроки, всё, что ты любила. Тебе не нужно заслуживать право на это. — Это работает? — В её голосе появилась робкая надежда. — Иногда. — Я улыбнулась. — Не всегда. Но иногда. Она помолчала. — Мама? — Да? — Я откликнулась, не размыкая объятий. — Спасибо. — Она прижалась ко мне крепче. — Что не сдалась. Что пробилась. — Я мать. — Я обняла её. — Матери это умеют. Утром Габриэла извинилась перед всеми. Перед Жизель — которая немедленно простила и потребовала «обниматься до конца жизни». Перед Арманом — который молча прижал её к себе. Перед Агнесс — которая погрозила пальцем, но потом расплакалась. Перед Горынычем — который сделал вид, что ему всё равно, но подозрительно долго тёрся головой о её руку. Облегчение не означало, что всё прошло. Элара ещё раз осмотрела Габриэлу, укрепила удерживающий жар знак и велела сообщать о каждом новом приступе. Ночные кошмары не исчезли за один разговор, но дочь перестала скрывать их от нас. — Готовы к дороге? Целитель проверил повязку герцога, а сопровождение будет ждать у ворот. — спросила Элара, появившись на пороге. Габриэла посмотрела на меня. Её глаза всё ещё горели золотом — но теперь за огнём была жизнь. Тепло. Человечность. — Готовы, — сказала она. — Хорошо. — Старейшина кивнула. — Тебе ещё многому учиться, молодой дракон. Но самое важное ты уже поняла. — Что именно? — Габриэла смотрела на старейшину уже без вызова. — Что сила без любви — пустота. — Элара посмотрела на меня. — Твоя мать мудрая женщина. Слушай её. — Буду, — пообещала Габриэла. Мы собрали вещи и двинулись к выходу из Гнезда. Путь домой был долгим. Нас ждали враги, интриги, месть де Морне. Но мы ехали вместе. Семья. Настоящая семья. И это делало нас непобедимыми.