Глава 26

Ложь — как снежный ком. Сначала маленькая, безобидная. Потом катится с горы, обрастая новыми слоями. А потом — превращается в лавину, которая погребает под собой всё. Моя ложь катилась уже пять месяцев. И я чувствовала, как она готова меня похоронить. Всё началось с поцелуя. Того, на площадке перед пещерой, когда мы ждали Габриэлу. С тех пор прошло больше месяца, и... что-то изменилось. Арман смотрел на меня иначе. Касался руки за ужином. Задерживался у двери моей спальни, не решаясь войти. А я — я не знала, что делать. Потому что он влюблялся в женщину, которой не существовало. — Ты опять хмуришься, — заметил Горыныч. Мы сидели в библиотеке. Я делала вид, что читаю, он — что спит. Оба врали. — Я думаю. — Я поспешно отвела взгляд от страницы. — О чём? — Джулиус заинтересованно приподнялся. — О честности. — Само слово вызвало во мне тревогу. — Фу. — Он поморщился. — Скучная тема. Давай лучше о еде. Или о том, как мы уничтожили де Морне. Это было весело. — Горыныч... — Джулиус. — Он поправил меня скорее по привычке. — Джулиус. — Я отложила книгу. — Я должна ему рассказать. Арману. Правду. Он замер. Все три головы медленно повернулись ко мне. — Ты понимаешь, чем рискуешь? — Джулиус понизил голос; Бранинг придвинулся к нему, будто хотел спрятаться. — После обвинений в одержимости… — Понимаю. — Я сжала край книги. — Но он должен знать, кто рядом с ним. Я больше не могу решать это за него. Горыныч молчал. Потом: — Это из-за того поцелуя, да? — Джулиус спросил уже без насмешки. — Откуда ты... — Я дракон. Я всё вижу. — Он фыркнул. — И слышу. И чувствую. Вы двое последние недели ходите вокруг друг друга, как коты в марте. — Мы не коты. — Я попыталась спрятать смущение за недовольством. — Ты права. Коты хотя бы честны в своих намерениях. — В его голос вернулась тёплая ирония. Туше. — Я не могу строить с ним отношения на лжи, — сказала я. — Он думает, что любит Марианну. Но Марианны нет. Есть только я — семидесятипятилетняя Оксана в чужом теле. — И ты думаешь, он это примет? — Он смотрел на меня с сомнением. — Не знаю. — Я закрыла глаза. — Но должна попытаться. Я выбрала ночь. Не знаю почему — может, потому что ночью легче говорить о невозможном. Или потому что в темноте проще прятать страх. Арман пришёл, когда я позвала. Сел рядом, взял за руку — как делал каждый вечер последние дни. — Что случилось? — спросил он. — Ты какая-то... напряжённая. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. — Я не решалась первой разжать его руку. — Что? — Арман насторожился. Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Ещё раз. — Я — не Марианна. Молчание. — В каком смысле? — Он нахмурился. — Ты... — В прямом. — Я смотрела ему в глаза. — Я думаю, Марианна умерла. Пять месяцев назад, во время родов. А я... я появилась в её теле. Он молчал. Смотрел на меня так, будто пытался понять, шучу я или нет. — Меня зовут Оксана Александровна Гордеева, — продолжила я. — Я родилась в 1950 году, в Ленинграде. Это город в другом мире. В другой реальности. Я была врачом — проработала пятьдесят лет в больнице. Умерла в 2025 году, в самолёте над Атлантическим океаном. И проснулась здесь — в теле Марианны, посреди преждевременных родов. — Это... — он отодвинулся. — Это безумие. — Знаю. — Мне пришлось проглотить ком в горле. — Ты сошла с ума. После всего, что случилось — потеря ребёнка, стресс... — Я не сошла с ума. — Я говорила спокойно, хотя внутри всё тряслось. — Послушай меня. Внимательно. Я знаю вещи, которые Марианна не могла знать. — Какие вещи? — В его голосе появилось раздражение. — Медицина. — Я сжала пальцы, чтобы унять дрожь. — Я знала, как ухаживать за больными, когда вы ещё даже не слышали этих слов. Жизель спас ты, своей силой. Но именно я поняла, что она задыхается и обычного ухода уже не хватит. И твою рану я обработала не по совету Горыныча. — Ты могла научиться... — Он запнулся, не находя убедительного объяснения. — За пять месяцев? — Я покачала головой. — Я знаю химию. Физику. Историю мира, которого здесь нет. Я знаю, что земля круглая и вращается вокруг солнца. Я знаю, что существуют машины, которые летают по небу быстрее драконов. — Это ересь. — Арман смотрел на меня с растерянным страхом. — Это наука. Моего мира. — Я удержала голос ровным. Он встал. Отошёл к окну. Стоял, глядя в темноту. — Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, ты говоришь правду. Что это значит? Что женщина, которую я... — он осёкся, — что её никогда не было? — Марианна была. — Мой голос дрогнул. — Она жила двадцать семь лет. Любила тебя. Родила тебе детей. Она была настоящей. — А ты? — Он спросил, не поворачиваясь. — А я появилась, когда она ушла. — Я сглотнула. — Заняла её место. Её тело. Её жизнь. — Украла. — В его голосе было столько боли, что я не смогла сразу ответить. Слово ударило, как пощёчина. — Может быть, — сказала я тихо. — Я не знаю. Я не просила этого. Не выбирала. Просто... очнулась здесь. — И решила притворяться ею? — Арман сжал кулаки. — Я сначала пыталась понять, как вообще осталась жива! — Голос сорвался. — Потом потеряла ребёнка и увидела двух девочек, которые ждали от меня помощи. Что мне было делать, Арман? Сразу признаться и отправиться на костёр? Я не выбирала чужое тело. Но выбрала остаться с ними. Молчание. — Я не знаю, что мне было делать, — продолжила я тише. — Но я сделала то, что умела. Спасала. Лечила. Защищала. Потому что это — единственное, что я умела всю жизнь. Арман не поворачивался. Стоял у окна, окаменевший. — Уходи, — сказал он. — Арман... — Я едва выговорила его имя. — Уходи. — Его голос был пустым. — Мне нужно... подумать. Я хотела сказать что-то ещё. Объяснить. Умолять понять. Но слова застряли в горле. Я встала и ушла. Следующие три дня были адом. Арман не разговаривал со мной. Вообще. Избегал взглядов, уходил из комнаты, когда я входила. Спал в отдельных покоях. Даже за ужином — молчал, глядя в тарелку. Дети заметили. Конечно, заметили. — Мама, почему папа на тебя не смотрит? — спросила Жизель на второй день. — Мы... поссорились. — Я присела перед дочерью, скрывая боль. — Из-за чего? — Жизель не отпускала мой рукав. — Из-за взрослых вещей. — Я ненавидела собственную беспомощность перед её вопросом. — Взрослые вещи — это всегда плохо. — Она надулась. — Помиритесь, ладно? Мне не нравится, когда вы грустные. — Постараюсь, солнышко. — Я прижала её к себе. Но я не знала, как. Габриэла была проницательнее. — Ты ему сказала, — констатировала она на третий день, когда мы остались одни. — О чём? — Я невольно напряглась. — О том, что ты — не настоящая мама. — Она смотрела на меня спокойно. — Я давно догадалась. Ты слишком другая. Слишком... — она поискала слово, — мудрая. Как будто прожила несколько жизней. — Ты... догадалась? — У меня пересохло во рту. — Драконья кровь. — Она пожала плечами. — Мы чувствуем души. Твоя — старше этого тела. Намного старше. — И ты... не злишься? — Страх услышать ответ оказался почти детским. — Злюсь? — Она удивилась. — На что? Ты спасла нас. Меня, Жизель, папу. Ты любишь нас — по-настоящему, я чувствую. — Она помолчала. — Мне всё равно, откуда ты. Важно — кто ты сейчас. У меня защипало в глазах. — Спасибо. — Я не смогла произнести больше ничего. — Не за что. — Она обняла меня. — Ты — моя мама. Настоящая. И никакие секреты этого не изменят. О разговоре в конюшне Горыныч рассказал мне позже. Почти слово в слово, уверял он, хотя я подозревала, что собственные реплики он отполировал. Армана он нашёл за чисткой лошади. Герцог чистил лошадь — сам, без слуг. Яростно, механически, как будто пытался что-то выскрести из собственной головы. — Привет, — сказал Горыныч, усаживаясь на перегородку стойла. Арман не ответил. — Молчишь? — Горыныч кивнул. — Понимаю. Я бы тоже молчал. Ну, то есть нет, я бы не молчал, я вообще не умею молчать, но теоретически понимаю концепцию. Молчание. — Она тебе рассказала, да? — продолжил Горыныч. — Про другой мир. Про то, что она не Марианна. Арман замер. — Ты знал? — Арман обернулся так резко, что лошадь вздрогнула. — Знал. — Горыныч пожал плечами. — Давно. Она говорит во сне. И матерится по-русски, когда думает, что никто не слышит. — И ты не сказал мне?! — Герцог стиснул щётку. — А что бы это изменило? — Горыныч смотрел на него спокойно. — Ты бы всё равно не поверил. Пока не услышал от неё самой. Арман отвернулся. Снова начал чистить лошадь. — Она... она не моя жена, — сказал он глухо. — Марианна... настоящая Марианна... умерла. — Да. — Горыныч опустил головы. — А эта женщина... она просто... заняла её место. — Арман говорил с трудом. — Тоже да. — Джулиус ответил осторожно. — И я должен это принять?! — В голосе Армана сорвалась боль. — А ты должен что-то? — Горыныч наклонил голову. — Никто тебя не заставляет. Можешь ненавидеть её. Можешь выгнать. Можешь сделать вид, что ничего не было. — Но? — Он посмотрел на дракона с мрачным ожиданием. — Но тогда ты идиот. — Горыныч встретил его взгляд, хотя лапы дрожали. Арман резко обернулся. — Что ты сказал? — Арман подался к нему с гневом. — Что ты идиот. — Горыныч не отступил. — Потому что эта женщина — кем бы она ни была — спасла твоих детей. Спасла тебя. Спасла целое герцогство от той рыжей гадины. Она рисковала жизнью — много раз. Плакала над твоими ранами. Не спала ночами, когда Жизель болела. — Это... — Он не нашёл слов для возражения. — Это любовь, — перебил Горыныч. — Не такая, как у Марианны. Другая. Та любила по-своему, и никто не вправе отнимать у неё это задним числом. Но женщина, которая рядом сейчас, тоже любит вас. Не притворяется. Молчание. — Триста лет, — сказал Горыныч тише. — Триста лет я был один. Знаешь, что я понял за это время? — Что? — Арман спросил уже тише. — Что горе не требует прогонять живых, — сказал он. — Ты можешь оплакивать Марианну и заботиться об Оксане. Одно не отменяет другого. Только не заставляй её отвечать за смерть, которую она не выбирала. — Это так просто? — В его голосе была горечь. — Это так сложно. — Горыныч вздохнул. — Но выбор — твой. Он спрыгнул с перегородки и направился к выходу. — Горыныч, — окликнул Арман. — Да? — Джулиус остановился у двери. — Почему ты так защищаешь её? — Арман спросил без прежней злости. Горыныч обернулся. — Потому что она первая за триста лет посмотрела на меня и увидела не уродца. — Его голос дрогнул. — Она дала мне семью. Дом. Смысл. Она — лучшее, что случилось со мной за всю мою жалкую жизнь. — И ты боишься её потерять. — Он произнёс это задумчиво. — Боюсь. — Горыныч кивнул. — Но ещё больше — боюсь, что ты совершишь ошибку, которую будешь жалеть до конца своих дней. И ушёл. На четвёртое утро Арман пришёл ко мне. Я сидела в саду — там, где когда-то разговаривала с Агнесс. Смотрела на рассвет и пыталась не думать о том, что будет дальше. — Можно? — спросил он тихо. Я кивнула. Не доверяла голосу. Он сел рядом. Долго молчал, глядя на поднимающееся солнце. — Я злился, — сказал он наконец. — Три дня. На тебя. На себя. На весь мир. — Понимаю. — Я не решалась встретиться с ним взглядом. — Нет. — Он покачал головой. — Не понимаешь. Я злился, потому что... потому что понял, что люблю тебя. Я замерла. — Не Марианну, — продолжил он. — Тебя. Ту, которая врывается на Совет и орёт на лордов. Которая защищает трёхголового дракона от всего мира. Которая лечит крестьян странными методами и ругается на непонятном языке. — Арман... — Имя прозвучало почти шёпотом. — Я не знаю, кто ты. — Он повернулся ко мне. — Не знаю, откуда. Не понимаю, как это возможно. Но я знаю одно: ты — та женщина, которую я люблю. Здесь и сейчас. И мне плевать на всё остальное. У меня перехватило дыхание. — Ты... правда? — Я не смогла скрыть надежды. — Правда. — Он взял мои руки. — Ты спасла мою семью. Спасла меня — от яда, от вины, от себя самого. Ты дала мне второй шанс. — Он сглотнул. — Позволь мне дать его тебе. Я смотрела на него — на этого человека, который три дня назад смотрел на меня как на монстра. А теперь... — Да, — прошептала я. — Да. Он наклонился и поцеловал меня. Не как тогда, у пещеры — робко, неуверенно. А по-настоящему. Так, что мир вокруг перестал существовать. И я поняла — вот оно. То, ради чего стоило умереть и родиться заново. Любовь. Настоящая. С когтями и зубами.