Глава 27

Счастье — это странная штука. Когда его нет — кажется, что весь мир серый. А когда оно есть — пугаешься, что вот-вот исчезнет. Как будто вселенная ведёт бухгалтерию и за каждую минуту радости выставит счёт в тройном размере. Но иногда — иногда можно просто быть счастливым. Без страха. Без оглядки. Просто — быть. Первое утро после «того разговора» было... странным. Я проснулась в своей постели, одна, и несколько секунд не могла понять — приснилось мне или нет. Поцелуй в саду. Слова Армана. Его глаза, в которых было что-то новое — не страсть даже, а принятие. Потом дверь открылась. — Завтрак в постель, — объявил Горыныч, волоча поднос, который был больше его самого. — Арман сказал принести. Сам хотел, но застрял на совещании с управляющим. — Горыныч, ты не обязан... — Мне стало неловко от его усердия. — Я знаю. — Он взгромоздил поднос на кровать. — Но мне интересно посмотреть на твоё лицо. — Почему? — Я насторожилась, ожидая очередной колкости. — Потому что ты светишься. — Он ухмыльнулся. — Как лампочка. Или как беременная. — Пауза. — Ты не беременна? — Нет! — От смущения я ответила слишком громко. — Жаль. Было бы забавно. Трёхголовый дракон нянчит человеческого младенца. — Он мечтательно закатил глаза. — Представляешь, сколько подгузников я мог бы сжечь? — Ты не будешь сжигать подгузники. — Я погрозила ему пальцем, едва сдерживая смех. — Почему? Это же эффективно! — Он изобразил оскорблённое недоумение. Я рассмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно, без тени тревоги. — Спасибо, Горыныч. — За что? — Джулиус сразу стал серьёзнее. — За всё. — Я посмотрела на него. — За то, что поговорил с Арманом. За то, что не дал ему совершить ошибку. — Я просто сказал правду. — Он пожал плечами. — Ты — лучшее, что случилось с этой семьёй. Включая меня. — Ты тоже лучшее, что случилось со мной. — Я сказала это без улыбки. — Ну, это очевидно. — Он приосанился. — Я вообще очень ценный. — И скромный. — Я не удержалась от насмешки. — Скромность переоценена. — Он спрыгнул с кровати. — Ешь свой завтрак. Арман сказал, что придёт после обеда. — Куда придёт? — Я почувствовала, как теплеют щёки. — Сюда. — Горыныч подмигнул всеми тремя парами глаз. — У вас же медовый месяц намечается, да? Ну, или медовая неделя. Или как это называется, когда двое людей, переживших столько, сколько и старикам не снилось, наконец-то... — ГОРЫНЫЧ! — Ухожу-ухожу! — Он поспешил к двери, явно довольный собой. Он выскочил за дверь, хихикая. Я смотрела ему вслед и улыбалась. День прошёл в странном ожидании. Я занималась обычными делами — проверяла счета, разговаривала со слугами, играла с Жизель. Но всё время — краем глаза, краем сознания — ждала. Чего? Сама не знала. Арман появился к ужину. Сел рядом, как обычно. Положил руку на мою — как обычно. Но в его глазах было что-то новое. — Хороший день? — спросил он. — Странный, — честно ответила я. — Почему? — Арман внимательно всмотрелся в моё лицо. — Не знаю. — Я посмотрела на него. — Ты... ты не передумал? — Передумал — что? — Всё. — Я махнула рукой. — То, что сказал вчера утром. Про любовь. Про второй шанс. Он смотрел на меня долго. Потом — улыбнулся. — Я не передумал, — сказал Арман без улыбки и поднёс мою руку к губам. — После всего ты вправе сомневаться. Спрашивай, сколько понадобится. У меня что-то сжалось в груди. Что-то тёплое, щемящее. — Арман... — От нежности стало трудно говорить. — Потом, — сказал он тихо. — Сейчас — ужин. Дети смотрят. Я оглянулась. Жизель наблюдала за нами с восторгом человека, который смотрит любимый спектакль. Габриэла — с лёгкой улыбкой. Даже Горыныч, который обычно делал вид, что его ничего не касается, поглядывал с интересом. — Мама и папа опять держатся за руки! — объявила Жизель громким шёпотом. — Мы видим, — ответила Габриэла. — Это значит, они помирились, да? — Это значит, что после ужина вы умоетесь и пойдёте к Агнесс слушать сказку, — сказала я, пряча смущение за чашкой. — Только длинную! — потребовала Жизель, тут же забыв о наших руках. Жизель надулась, но послушалась. Габриэла увела её наверх — но перед уходом бросила на меня многозначительный взгляд. Десять лет девочке. А понимает больше, чем некоторые взрослые. Ночь была... волшебной. Не буду вдаваться в детали — есть вещи, которые должны оставаться между двумя людьми. Но скажу одно: когда тебе семьдесят пять лет и ты тридцать шесть лет была одинока, а потом вдруг оказываешься в молодом теле рядом с мужчиной, который смотрит на тебя как на чудо... Это что-то. Определённо — что-то. — О чём думаешь? — спросил Арман потом, когда мы лежали в темноте. — О том, как странно сложилась жизнь. — Я устроилась ближе, слушая его дыхание. — Странно — плохо? — Странно — невероятно. — Я повернулась к нему. — Я умерла одинокой старухой в железной коробке над океаном. А проснулась... здесь. С детьми, которых люблю. С мужчиной, который... — я запнулась. — Который — что? — Который принял меня. Настоящую. Со всеми моими безумными секретами. — Сказать это вслух оказалось волнительно. — Твои секреты не безумные. — Он погладил меня по щеке. — Они — часть тебя. А я принимаю тебя — всю. — Даже семидесятипятилетнюю русскую бабку? — Я улыбнулась, всё ещё боясь его ответа. — Особенно её. — Он усмехнулся. — Она, по крайней мере, знает, как правильно зашивать раны. — Романтик. — Я коснулась его щеки. — Реалист. — Он улыбнулся мне в темноте. Я рассмеялась и уткнулась ему в плечо. Счастье. Вот оно какое. Следующие дни были похожи на сон. Хороший сон — тёплый, уютный, из которого не хочется просыпаться. Мы с Арманом проводили вместе почти всё время. Завтракали в саду. Гуляли по замку. Разговаривали — о прошлом, о будущем, о всяких глупостях, которые кажутся важными только влюблённым. Дети были счастливы. Жизель носилась по замку, распевая песни о том, как «мама и папа снова любят друг друга». Габриэла улыбалась — всё чаще, всё теплее. Даже Горыныч, казалось, подобрел — хотя утверждал, что это «просто хорошая погода влияет». — Ты мурчишь, — заметила я, прислушиваясь к глухому рокоту. — Вибрация пламени, — с достоинством объяснил Джулиус. — Между прочим, признак здорового дракона. — Тогда продолжай, — ответила я, улыбнувшись. — Приятно слышать. Он фыркнул огнём и демонстративно отвернулся. Но я видела — он тоже был счастлив. На пятый день пришли новости. Гонец прибыл с севера — из пограничных земель. Измученный, на загнанной лошади, с письмом, запечатанным чёрным воском. — Что там? — спросила я Армана, когда он прочитал. Его лицо побледнело. — Армия, — сказал он. — На северной границе. Тысячи наёмников под незнакомыми знамёнами. — Кто? — Я уже почувствовала холод под рёбрами. — Не знаю. — Он протянул мне письмо. — Но посмотри на герб. Я посмотрела. Рыжий лис на чёрном поле. — Августина, — прошептала я. — Не может быть. — Арман покачал головой. — Она изгнана. Ей запрещено появляться на драконьих землях. — Герб — её. — Я чувствовала, как счастье последних дней утекает, как вода сквозь пальцы. — Де Морне предупреждал. Помнишь? Что она вернётся. — Это невозможно! — Арман покачал головой, сопротивляясь очевидному. — Для неё — ничего невозможного. Мы смотрели друг на друга. И в его глазах я видела тот же страх, который чувствовала сама. Она возвращалась. Военный совет собрался в тот же вечер. Арман, я, капитан стражи, несколько лордов из тех, кто остался верен. Горыныч — притих в углу, слушая. — Сколько их? — спросил Арман. — По донесениям — около трёх тысяч, — ответил капитан. — Наёмники. Хорошо вооружены. Идут быстро. — Откуда? — Он наклонился над картой. — С востока, через северный перевал. Из-за гор. — Капитан нахмурился. — Территории, которые не подчиняются драконьим законам. — Сколько у нас времени? — Голос Армана стал жёстче. — Три дня. Может, четыре. — Капитан ответил без уверенности, и это пугало. Три дня. Три дня, чтобы подготовиться к армии в три тысячи человек. — Сколько у нас людей? — спросила я. — Гарнизон — двести человек. — Капитан скривился. — Если собрать ополчение из деревень — может, ещё триста. — Пятьсот против трёх тысяч, — подытожил Арман. — Шесть к одному. — Мы не можем выиграть, — сказал один из лордов. — Нужно бежать. Увезти семью в безопасное место. — И оставить земли? — Арман покачал головой. — Герцогство? Людей, которые зависят от нас? — Они поймут! — Лорд заговорил торопливо, выдавая страх. — Они погибнут. — Арман встал. — Если мы уйдём — Августина сожжёт всё. Каждую деревню. Каждый дом. Она хочет не просто победы — она хочет уничтожения. Молчание. — Есть другой путь, — сказала я. Все повернулись ко мне. — Какой? — Арман посмотрел на меня с надеждой. — Драконы. — Я посмотрела на Армана. — Ты можешь призвать помощь? От других родов? — Это... — он замялся. — Это не принято. Драконьи роды не вмешиваются в дела друг друга. — Но Августина нарушила изгнание. Это касается всех драконов. — Я ткнула пальцем в карту, не сдержав гнева. — Формально — да. Но собрать помощь... это займёт время. Которого у нас нет. — Тогда мы делаем то, что можем. — Я встала. — Укрепляем замок. Собираем всех, кто может сражаться. И ждём. Гонцов всё равно отправили — к королю, Эларе и соседним родам. Даже если помощь опоздает к первому удару, она понадобится после. Людей из ближайших деревень стали уводить к южной дороге. Элеонора уже была в столице по делам рода; ей поручили добиваться подкрепления при дворе. — Ждём — чего? — Её. — Я посмотрела на карту на столе. — Августина придёт сама. Она не сможет удержаться. Она хочет увидеть наши лица, когда будет нас уничтожать. — И что тогда? — Один из лордов спросил с сомнением. — Тогда мы покажем ей, что такое настоящая семья. — Я заставила себя выпрямиться. Ночью я не могла уснуть. Сидела у окна, смотрела на звёзды и думала о том, что будет дальше. Три тысячи наёмников. Армия, собранная ради мести. Женщина, которая потеряла всё — и хотела, чтобы мы потеряли столько же. — Не спишь? — Арман подошёл сзади, обнял за плечи. — Не могу. — Я прислонилась к его груди. — Боишься? — Арман обнял меня крепче. — Да. — Я не стала врать. — За детей. За тебя. За всех. — Мы справимся. — Он сказал это тихо, словно убеждал и себя. — Ты в это веришь? — Я повернулась, желая увидеть его лицо. Он помолчал. — Я верю в нас, — сказал он наконец. — В тебя. В то, что мы прошли слишком много, чтобы сдаться сейчас. — Красивые слова. — В голосе прозвучала усталая горечь. — Правдивые слова. — Арман не отвёл глаз. Я повернулась к нему. В темноте его глаза казались бездонными — как ночное небо. — Арман... если что-то случится... — Я не смогла закончить фразу. — Ничего не случится. — Он слишком крепко прижал меня к себе. — Но если случится, — я настояла. — Я хочу, чтобы ты знал: эти дни... последние дни... они были лучшими в моей жизни. В обеих жизнях. — Оксана... — он произнёс моё настоящее имя впервые вслух. — Ничего не случится. Я не позволю. — Ты не можешь контролировать всё. — Мне было больно произносить это. — Нет. — Он улыбнулся. — Но я могу сражаться. За тебя. За детей. За всё, что мы построили. Я обняла его. Крепко, отчаянно. Три дня. У нас было три дня. И армия на горизонте. Горыныч нашёл меня утром. — Ты видела? — спросил он, указывая на северную башню. Я подошла к окну. На горизонте — там, где горы встречались с небом — поднимался дым. Много дыма. Как от тысячи костров. — Они ближе, чем мы думали, — сказала я. — Да. — Горыныч был серьёзен. — Два дня. Может, меньше. — Ты боишься? — Я посмотрела на Горыныча уже без улыбки. — Я? — Он фыркнул. — Я — великий Джулиус Бранинг Валиус! Потомок... — Горыныч. — Я попросила его взглядом не прятаться за привычными словами. — Да, — признал он тихо. — Боюсь. Я только нашёл семью. Не хочу её потерять. — Мы не потеряем друг друга. — Я коснулась его шеи, сама нуждаясь в утешении. — Обещаешь? — Он спросил почти как Жизель. Я посмотрела на него — на этого маленького, трёхголового, невозможного дракона, который стал мне ближе, чем большинство людей за всю мою долгую жизнь. — Обещаю, — сказала я. И мы стояли у окна, глядя на приближающуюся войну.