Глава 33

А дальше события идут урывками, то выбрасывая меня из черноты в реальность, то снова затягивая в провал, недоступный притуплённой памяти.

Вот ярко освещённый первый этаж таверны, я сижу на барной стойке возле облокотившегося на неё и потягивающего коктейль Лавия. Дарион, Баратус и Саториус возвышаются над лежащими в упоре лёжа некромантками. Девчонки ждали неподалёку от бара. На свою голову.

Дарион покачивается:

— А если я вас похвалю, вы отожмётесь?

— Н-нет, — пищит Кейт.

— Вот видишь! — Дарион обвиняюще тыкает в меня пальцем. — Похвала не работает как мотиватор!

— Не хватает чистоты эксперимента! — возмущаюсь я. — И вообще, угрозы тоже не подействуют: они знают, что вы их не убьёте за то, что они не отжимаются!

Санаду, почему-то оказавшийся на месте бармена, протягивает мне чашку горячего ароматного кофе.

— Можно нам в Академию? — неуверенно спрашивает Долли.

— Зачем вам Академия? — подчёркнуто любезный голос Санаду заставляет девчонок сжаться. — Вы же правила нарушаете, значит, не особо хотите там учиться.

— Мы больше не будем! — хором обещают некромантки.

— А если не отожмётесь, — басит Дарион, — он вас отчислит!

И ведь отжимаются! Нет бы за похвалу, чтобы меня поддержать, а они…

***

Натянутый кусок кожи под моими пальцами очень плотный и горячий.

— С-с-санаду, — рычит перламутровый дракон, — я те-е-ебе до-олже-ен, но-о хор-рош из-здеваться! Сни-и-ими её!

Это он обо мне, потому что я, держась за перепонку, вишу на распахнутом крыле. Проверяю прочность.

Санаду, придерживая меня за бёдра, страхует от падения.

Мы во дворе большого дома. В окнах белеют удивлённые человеческие лица.

— Дар-р-рион, хоть ты-ы и-им скажи! — ворчит дракон.

Настоящий. Огромный. С трёхэтажный дом дракон. И чешую его камнем не пробить, я уже проверила.

— Мда, — я пружинисто покачиваюсь на крыле. — Это с ящерицами не соотносится. Возможность летать наверняка сказывается на психике, поэтому за основу нужно брать кого-то крылатого… — Задумываюсь, но перепончатые крылья вызывают у меня одну ассоциацию. — Летучая мышь!

Санаду отзывается звонким смехом и стягивает меня вниз, к себе в объятия. А Дарион бубнит что-то нелестное о земных учёных и о том, что драконы прекрасны, нельзя их сравнивать с мелкими мохнатыми недоразумениями.

***

Снова таверна. Та санадовская или нет — не понимаю. Моя голова лежит на плече Санаду, и он, приобнимая, удерживает меня в этом положении. Веки тяжеленные, норовят закрыться, слипнуться. И мир качается вместе со мной, Санаду, лавкой, уставленным бутылками и тарелками столом. У Санаду в руках бокал с молочно-белой густой жидкостью.

— Да не переживай ты, — он наклоняет бокал к смутному силуэту Дариона напротив. — Невесты уходят, мы остаёмся…

Я прикрываю глаза. Голоса сливаются в неразличимый гул.

Исчезают в чёрном сумраке.

И снова появляются, нарастают, вынуждая прислушаться, понять, приоткрыть глаза.

— …какие же неотложные дела не позволяют тебе вернуться в кантоны? — напротив нас вместо Дариона сидит то ли парень, то ли молодой мужчина с длинными чёрными волосами. Бледность его лица намекает на принадлежность к вампирам.

— Вот, студентку пить учу, — Санаду поглаживает меня по плечу. — Или не пить. Это смотря с какой стороны посмотреть.

— Появилась информация о Неспящих, ты не можешь это игнорировать.

— Могу и игнорирую! — Санаду резко подхватывает со стола кубок, а скользящие по моему плечу пальцы напрягаются.

У его собеседника раздуваются ноздри:

— Ты не можешь пропустить собрание по этому вопросу. Не имеешь морального права!

— Не тебе говорить мне о моральном праве, Танарэс. Вы сами-то теперь многим Неспящим фору дадите по числу звёздочек на борту.

Последняя фраза сбивает собиравшегося заговорить Танарэса с толку, и он, нахмурившись, раздражённо интересуется:

— О чём ты? Какие звёздочки на каком борту?!

— Это пометка сбитых, — мой язык неожиданно хорошо откликается на желание пояснить. — На борту самолётов после каждой сбитой машины противника рисовали звёздочку. Можно сказать, соревновались, кто больше врагов убил.

На лице Танарэса напрягаются желваки, голос угрожающе понижается:

— Санаду, ты не вправе нас этим попрекать. Ты, может, и жив только благодаря…

Санаду отчаянно машет кубком:

— Нет-нет, давай ты сначала хотя бы до ста лет дорасти, а потом будешь читать мне нотации о том, что я должен и на что право имею. А сейчас уходи, пока мы не поссорились.

Резко поднявшийся Танарэс наклоняется через стол, поднося своё красивое, чётко очерченное лицо слишком близко к лицу презрительно изогнувшего губы Санаду. Длинные чёрные волосы падают в тарелки, пачкаются о жир мяса и соусы.

— Мне нужна голова Мары, — тихо произносит Танарэс. — Любой ценой. Помни об этом.

Он отступает стремительно, почти смазываясь в тень и не давая Санаду ответить.

Цокнув языком, Санаду недовольно осматривает согнувшийся в его пальцах кубок, а я — его удивительно сильные пальцы:

— Кто такая Мара?

Плечи Санаду каменеют на миг, но с выдохом он расслабляется и хмыкает:

— Да так… его персональный враг.

Повреждение кубка не останавливает Санаду: он хватает белую бутылку и опрокидывает её над ним, позволяя густой молочного цвета жидкости изливаться в покорёженную полость. Сладко-пряный аромат перебивает запахи мяса и алкоголя.

— А это можно пить людям? — тыкаю пальцем в струю и с удивлением ощущаю её тепло, почти жар.

— Можно, — вздыхает Санаду.

Я тяну испачканный палец в рот, слизываю сладко-пряные молочные капли. Искоса наблюдающий за мной Санаду вздыхает и перехватывает мою руку, вытирает палец салфеткой:

— А вот так не делай, — указательным пальцем он медленно стирает с моей губы капельки сладости и почти шепчет. — Особенно когда остальные вернуться.

— М-м? — не понимаю я и облизываю губы, задевая языком его палец.

Вместо ответа Санаду протягивает мне кубок, и я, уже зная восхитительный вкус напитка, с радостью делаю глоток…

***

Сложивший руки на груди Санаду с насмешкой наблюдает за моими попытками столкнуть его в канаву. Он словно каменный столб. Вкопанный метра на три в землю.

— Ну же! — пыхчу я. — Вы говорили, что я уроню вас в канаву! Надо исполнить!

Не помню, почему во мне так крепка эта уверенность, но в канаву его спихнуть я должна.

Санаду лишь посмеивается:

— Так это было о варианте, в котором вы меня обратно ведёте, а не наоборот.

Отступив на несколько шагов, я с разбега врезаюсь в Санаду, но он настолько несдвигаем, что мои туфли проскальзывают по траве, и я начинаю падать. Не успеваю сообразить, а Санаду уже подхватывает меня и прижимает к себе, не давая клюкнуться носом в землю.

— Клеопатра, вы неподражаемы, — выдыхает он мне в ухо, касаясь его губами, я хочу сказать ещё что-то о канаве, но проваливаюсь во тьму.

***

— Их все, все считали сумасшедшими, и всё из-за вас! — рыдаю я в плечо Санаду и одновременно стучу кулаком по его груди.

Почему-то я сижу у него на коленях, а он обнимает меня за талию:

— Им надо было всего лишь согласиться с тем, что думали об их исчезновении остальные, тогда воздействие манка на сознание частично осталось бы, и люди полагали бы, что пропавшие добровольно были в отъезде.

Снова бью Санаду в грудь и сдираю костяшки пальцев о пуговицы рубашки с влажными следами моих слёз. Гневно возражаю:

— Откуда им было знать, если они ничего не помнили о времени здесь, о том, почему это произошло, о своём исчезновении? Как они должны были догадаться поддерживать легенду и лгать?

— Ну, это же их жизнь. Мы думаем о безопасности своего мира, поэтому стараемся не оставлять следов, а им нужно думать о себе, прежде чем что-то делать, а не бегать, на каждом углу рассказывая, что ничего не помнишь.

Снова бью кулаком в грудь Санаду. И ещё. И ещё. Рука ноет, словно я стучу если не по стене, то по спинке кресла.

— Вы твёрдый! — всхлипываю я, баюкая руку.

— Ну, извини. У меня вообще много недостатков, и это не самый плохой.

— Вы издеваетесь!

— Если только совсем немного. Правда, уже не первый час, но немного.

Опять его бью, на этот раз усерднее, до ломоты в костях. Санаду перехватывает мою руку и прижимает к своей груди, всю меня прижимает:

— Ну, всё, тихо-тихо.

Пытаюсь его ударить, но Санаду держит крепко, касается губами моего лба, покачивается, успокаивающе гладит по спине:

— Тихо, малышка, тихо…

Меня душат слёзы и, почему-то, нервный смех от странности этой ситуации.

***

Ледяная вода. Холод пробирается под кожу, сковывает сердце. И выбивает из мозга хмель.

Ночь глуха и темна, шелестит вода.

Магические сферы парят в двух метрах над тёмной поверхностью сияющим кольцом.

Постукивая зубами, сжавшись, я стою в ледяной реке.

В одном нижнем белье.

Напротив меня стоит Санаду и не похоже, чтобы ему было холодно, хотя торчащие над водой плечи обнажены.

— Протрезвели? — мягко спрашивает он.

— Д-да, — выбиваю зубами я.

— Какая жалость!

Я стукаю его по плечу, и всплеск воды, как и наши голоса, эхом разносится над рекой.

Потирая ушибленное место, Санаду притворно вздыхает:

— Надо вас в боевые маги. Баратусу сдать, чтобы приложил такие немалые силы в правильном направлении.

Оглядываюсь по сторонам, но вижу только воду: всё остальное утопает во тьме.

— Почему я раздета? — я позволяю холоду прочищать сознание и надеюсь, что воспоминания он тоже вернёт.

Ага, как же!

— Вы не хотели мочить платье, — любезно поясняет Санаду и почёсывает своё голое плечо.

— Почему вы раздеты?

— Вы были категорически против того, чтобы я мочил свою одежду. Как истинному джентльмену, мне пришлось уступить вашему напору. К тому же вы обещали побить меня в случае отказа, и никакие уверения, что похвала будет иметь больший эффект, вашей позиции по данному вопросу не изменили.

— И как давно вы трезвый?

— М-м, дольше, чем мне бы хотелось, — Санаду улыбается, хитро поблескивает глазами.

Ругаться, как я понимаю, бесполезно: тролль он и есть тролль. Так что качаю головой и спрашиваю:

— Берег где?

— А, наконец-то вы вспомнили о берегах!

Вздёрнув подбородок, направляюсь в указанную сторону, даже не прося Санаду отвернуться: захочет — сам сделает, если нет — осыплет насмешками. А зачем их выслушивать, коли он уже видел меня в одном белье? Буду считать, что на мне купальник, и не колышет.

Половина сфер уплывает за мной, поднимаясь выше по мере моего выхода на берег, кружась сияющим хороводом. Их свет отблесками мерцает в потоках и каплях стекающей по телу воды.

На берегу действительно лежит наша с Санаду одежда, я берусь за его рубашку и начинаю вытираться.

— Хм, мне казалось, вы ратовали за то, чтобы моя одежда осталась сухой, — голос звучит далековато, словно Санаду остался в ледяной воде.

— Это было до того, как я протрезвела и вспомнила, кто мне подливал.

— Ну, справедливости ради, начал подливать не я, и я не заставлял вас начинать пить.

— Но и не остановили, хотя обещали за мной присмотреть.

Вытершись рубашкой, отбрасываю её на траву рядом с жилеткой и штанами Санаду.

Покрытую мурашками кожу обжигает ветер, но мне нравится этот холод — позволяет опомниться и не думать о стыде. Чуть наклонившись, выжимаю кончики волос и берусь за платье.

Натянув его на талию и оставаясь спиной к воде, дрожащими пальцами размыкаю крючки бюстгальтера. Быстро стягиваю его и влезаю в лиф платья. Оно кажется почти горячим после ледяных кружев.

Отжав ценное бельишко из дома, сую его в карман и наклоняюсь стянуть трусики. Благо длинный подол прикрывает процесс от посторонних взглядов.

А уж припрятав в карман и трусики, разворачиваюсь к воде.

Из тёмной блестящей воды торчит лишь голова Санаду. Магические сферы парят над ним, ежесекундно меняя узор света и теней на лице, так что не разобрать его выражения.

— Вода же холодная, — в замешательстве произношу я. — Почему вы не выходите?