Глава 45

— М-м, — мы в очередной раз разворачиваемся вокруг своей оси, и я успеваю заметить сидящую на лестнице фигуру. — А это единственный способ не танцевать с Танарэсом или есть другие варианты? Просто «нет» не подойдёт?

— Знаете, я почти готов обидеться: я вас героически спасаю, фактически собой прикрываю, а вы…

— О вас беспокоюсь! — хлопаю ресничками, опираясь на него для очередного разворота. — Вы же пить пришли, но не можете одновременно пить и танцевать. Или можете?

— Хм, интересный вопрос! — Санаду наклоняется, прогибая меня к полу.

А мелодия-то всё больше напоминает танго.

Рывок вверх, и я, подчиняясь ведущим меня рукам, ухожу на разворот.

— Понимаю, вы можете пользоваться телекинезом, — я умудряюсь не запутаться в ногах Санаду и подоле. — Но мне кажется, подавитесь, если попробуете пить в таком ритме.

— Звучит как вызов, — Санаду опять прижимает меня к себе и, следуя мелодии, отпускает, удерживая только за руку.

Женщины крутятся вокруг своей оси, и я тоже закручиваюсь. Остановиться в такт мелодии не успеваю, но Санаду быстро меня перехватывает и в пару стремительных шагов снова втягивает нас в танец. Благо пространства вокруг нас достаточно для резвых переходов.

— Рискнёте? — я вздёргиваю бровь и судорожно выдыхаю от удара об его грудь. Замираю, позволяя поднять меня и прокрутить.

Определённо эта часть танца напоминает танго. Стонут струны, остальные близко сходятся с партнёрами, девушки откидываются в руках мужчин, и я повторяю это движение. Склонившийся Санаду дышит мне в шею.

Воздух раскаляется, дрожит от чувственных вибраций. Бушуют сквозняки и сыплются искры.

И опять рывок вверх, глаза в глаза — кружение под плач скрипки, среди ветра и огоньков. Мурашки бегают по спине, сердце колотится так, что я ощущаю его вибрацию каждой клеточкой тела.

— А вы умеете оказывать первую помощь? — шепчет Санаду, увлекая меня в кружение по залу и вовремя убирая ноги, не позволяя на них наступить.

— По спине постучать могу, — с трудом выдыхаю я. — С искусственным дыханием… знакома в теории… за результат — не ручаюсь… Но сомневаюсь, что вы… подавитесь вином насмерть…. Магия спасёт.

Санаду хмыкает и на последней трепещущей ноте прижимает меня к себе, шепчет на ухо:

— Из чего можно сделать вывод, что всё не так страшно, и можно попробовать.

Капелька пота стекает между лопаток. Я дышу слишком судорожно и часто, лицо пылает. Ноги подрагивают — только сейчас осознаю, сколько всего потребовалось для поддержания ритма танца. Как будто часик силовыми позанималась, право слово!

А Санаду бодр и свеж, будто и не скакал со мной. Выносливый какой.

Одно утешает: существа вокруг тоже переводят дыхание, светят раскрасневшимися щеками и блестящими глазами, утирают со лбов и шей капельки пота.

Нет, мне уже интересно: а правда Санаду может дальше танцевать и при этом пить? Должен же быть предел его выносливости! Хоть где-то.

Огненные искорки и сквозняки медленно угасают.

Чуть отклонившись, чтобы заглянуть в чёрные глаза, тоже хмыкаю:

— А давайте попробуем!

Вот только отдышусь…

***

Вывод первый — Санаду невероятно выносливый.

Вывод второй — он чудовищно ловок, даже когда не пользуется вампирским ускорением.

Вывод третий — кажется, он любит шоу. Потому что из танца с выпивкой он устраивает именно это. Залезает на стол и радостно объявляет, что мы с ним поспорили: мол, я не верю, что он может танцевать со мной и при этом пить драконье огненное.

Ну я на такую подставу отвечаю сразу: забираюсь к нему на стол и публично поясняю, что не верю, будто он может делать это, не используя телекинез и ускорение. И выпить грозился целый ящик. И на кону с его стороны пятьсот золотых, а с моей — уборка в его кабинете. Который над входом в административный корпус.

— Что-то дорого! — выкрикивает кто-то из толпы. — Против пятисот золотых поболе бы ставку нужно делать.

— За такие деньги уборщицу на четыре года можно нанять!

— Даже на пять!

— Да, ставка нечестная! Девчонка ничем не рискует!

Санаду за возмущением толпы наблюдает с лёгкой усмешкой, хитро поглядывая на меня: как выкручиваться будешь?

— Пусть хоть поцелуй поставит! — предлагает со стороны лестницы.

Я оглядываюсь, но Танарэс, по-прежнему сидящий там, молчит. И предложение под поднявшийся гомон повторяет стоящий рядом с ним мужчина:

— Или два поцелуя!

— Это неприлично, — возмущается женщина в толпе.

— Тогда свидание!

— Ни одно свидание не стоит пятисот золотых!

— Белку. В аренду на неделю! — Санаду оглядывает толпу. — Очень нравится мне её белка, а она не даёт.

Поднимаю взгляд: Марк Аврелий сидит на ладонях Ники, опирающейся на перила второго этажа. У Ники глаза чуть не на пол-лица от удивления.

— Всего на неделю! — наигранно молит Санаду. — Обещаю заботиться, как о себе родном. Готов контракт подписать, что верну в целости и сохранности.

Прикусываю губу. И выдаю:

— На три дня!

— На восемь!

Ох уж эта их десятидневная кошмарная неделя.

— Три!

— Тогда с моей стороны будет десять золотых.

После непродолжительного спора мы сходимся на пяти сотнях золотых против семидневного пребывания Марка Аврелия у Санаду. И хотя толпа недовольно гомонит, сомневаясь в равноценности обмена, Санаду хлопает в ладоши и указывает на скрипача:

— Играй! — указывает на бармена. — Тащи ящик, будешь наливать!

Спрыгнув со стола, Санаду галантно предлагает руку, а когда касаюсь его ладони, он ухватывает меня за талию и, закружив, стаскивает на пол в образованный людьми круг. Блеск чёрных глаз и однобокая улыбка не обещают мне лёгкой победы. Санаду взбудоражен: ноздри трепещут, дыхание частое. Осанка и та другая.

Скрипач пробует струны смычком.

— Мелодию резвее! — прошу я.

На свою голову.

Потому что вывод один и вывод два. Это вампирское чудовище не только с удовольствием пьёт, иногда подхватывая меня за талию и давая передохнуть моим ногам, он ещё и кубками с барменом перекидывается (полными тоже, не расплёскивая!). И парой пустых бутылок пожонглировать одной рукой успевает. Не отрываясь от чувственного танца с разворотами и прогибами.

Он и полный кубок огненной жидкости на запрокинутом лбу держит, с нарастающей скоростью кружась со мной, и не роняет ни капли, чем срывает бурные аплодисменты.

А перехватив кубок на очередном повороте, победно смотрит мне в глаза и залпом выпивает горящий напиток. Подбрасывает кубок, ловит, подбрасывает. Глаза Санаду радостно блестят, улыбка счастливая.

Вот как он это делает?

Я безусловно восхищена такой потрясающей координацией движений, реакцией и силой (меня поднимает, как пушинку), но я же Марка Аврелия проигрываю! Не говоря о пяти сотнях золотых!

К середине ящика, когда у меня окончательно сбивается дыхание, взгляд Санаду, наконец, слегка плывёт. Едва уловимо изменяется пластика. Я чувствую, что ему приходится сосредотачиваться на движениях. Но от этого они становятся какими-то… более чувственными, что ли? Или дело в этом рассеянно-счастливом взгляде?

За распахнутыми окнами неистово бесится ливень, влажный свежий воздух вкатывается в помещение, но между мной и Санаду воздух словно раскалён. Мне невыносимо жарко, щёки горят, всё чаще сползают по спине капельки пота, и даже ладонь Санаду на талии кажется горячей. Круг зрителей словно бы отдаляется, тонет в сумраке. А мелодия как нарочно усложняется, вынуждая быстрее переставлять ноги, чтобы попасть в ритм, и всё чаще Санаду то прижимает меня к себе, то позволяет отступить и покружиться — охладиться в потоках воздуха, чтобы потом резко оказаться в его руках, прижатой к нему.

И в момент, когда кажется, что я больше не смогу следовать сладкой мелодии скрипки, открывается второе дыхание. Прильнув к Санаду, давно не бравшему кубок, я сипло выдыхаю:

— Вы сдаётесь?

— Ни за что! — улыбается он и в головокружительных пируэтах уводит нас ближе к бармену, чтобы подхватить очередной пылающий кубок.

Снова мы танцуем, круг за кругом проходя мимо хлопающих в такт музыке зрителей, и Санаду, не сводя с меня плывущего взгляда, меняет пустые кубки на полные, меняет и меняет. Каждой мышцей, каждой клеточкой тела я чувствую, как вся его сила и ловкость начинает сдавать. Как в пальцах появляется дрожь, а по лицу разливается блеклый вампирский румянец, как сбивается его дыхание, как более порывисто он притягивает меня к себе и склоняется, когда я откидываюсь в его руках.

Мышцы горят, пылает кожа, кружится голова. И аромат кофе, можжевельника и трав мешается с ароматом пламени и винограда. Всё крепче после очередного кубка прижимается ко мне Санаду, словно я его ось координат, и его губы то и дело касаются моего виска.

Музыка становится такой надрывно-неистовой, что хлопки прекращаются, отпуская нас в её безраздельную власть, и все смотрят, как мы круг за кругом проносимся в безумном танце с меняющимися кубками вина. Я снова задыхаюсь, кровь вскипает от эмоций: этот танцевальный марафон, потрясающая сила нечеловеческого существа и осознание, что я одна чувствую, как он сдаётся, словно я одна приобщена к некоему таинству, словно мне одной позволено это знать. Волнующая, такая острая и непривычная близость, жар прикосновений. Пронзительный неотрывный взгляд. Страх поражения и надежда на победу. Восхищение окружающих. Я — центр внимания, и внимания восхищённого — это так необычно, это будоражит. И музыка — пьянящая, одуряющая.

Это всё так… возбуждает. От осознания этого мои глаза распахиваются шире, я сбиваюсь, но Санаду удерживает за талию, сводя эту заминку на нет своей ловкостью и силой, и опять я чувствую его напряжение, показывающее, как тяжело даётся эта безудержная ловкость. У меня ещё есть шанс победить.

— Предпоследний! — кричит бармен, протягивая кубок с пламенным напитком.

Санаду подхватывает его, и я отвожу взгляд от тёмных очей, чтобы посмотреть на сомкнувшиеся на кубке изящные пальцы. Чтобы увидеть, как эти пальцы, в которых я подозреваю слабость, подбрасывают кубок и соскальзывают на мою талию, в то время как вторая рука её отпускает, чтобы поймать перелетевший через нас кубок.

Пламя в нём колыхается, но не разливается, а посетители снова награждают Санаду бурными аплодисментами. Он ещё несколько раз повторяет фокус, будто доказывая мне, что всё ещё силён, что даже ящик драконьего огненного не способен его сломить.

А едва буйство аплодисментов ослабевает, Санаду вытягивает нас в центр круга и подбрасывает кубок к потолку второго этажа. Не даёт мне застыть — кружит, сам кружится вместе со мной. И я словно в замедленной съёмке вижу, как кубок подлетает вверх, как расплёскивается огненное вино и начинает падать вниз вместе с кубком. Всё ниже, ниже, ниже. Вскинув руку, Санаду перехватывает кубок и уже им собирает опадающее вино. Несколько огненных брызг разлетаются в стороны, но большая часть содержимого собрана. И, продолжая кружение, Санаду выпивает до дна, отбрасывает кубок в толпу и несётся со мной в объятиях к бармену, кричащему:

— Последний!

Перехватив кубок, Санаду опять уходит в кружение, но в этот раз без фокусов, просто держит кубок в руке. Смотрит в глаза. Я едва дышу. Пусть я торговалась, но проигрыша не ожидала. Я не хочу отдавать Марка Аврелия, даже на день!

А Санаду танцует, снова сохраняя между нами приличную дистанцию. Скрипка трепещет, и чувственная мелодия смешивается с шелестом дождя и отдалённым грохотом молний. Словно сама природа в неистовом напряжении перед этим мгновением триумфа.

Мне нечем дышать, пальцы дрожат.

— Ну же! — басит кто-то.

— Давай же!

Толпа гудит. А у меня стынет сердце, слабеют ноги.

— Пожалуйста, не надо, — одними губами шепчу я, ощущая жжение в глазах.

И Санаду хитро улыбается. Не останавливая танца, он отводит руку в сторону. Снова всё будто в замедленной съёмке: его пальцы неторопливо разжимаются, и кубок летит на пол, разбрызгивая огненное содержимое.

— Упс! — Санаду улыбается шире и под всеобщий выдох обхватывает меня за талию освободившейся рукой и снова кружит-кружит-кружит, крепче прижимая к себе. Шепчет на ухо: — Никогда не ставьте самое дорогое на кон. Проиграть можно даже в самой, казалось бы, беспроигрышной ситуации.

— Пятьсот золотых!

— Целых пятьсот золотых!

— С ума сойти!

— С кем мне станцевать?!

— Всем выпивка за мой счёт! — выкрикивает Санаду, и толпа отзывается радостными криками. Но среди них нет-нет, да и звучит:

— Пятьсот. Золотых. Монет.

Крепко прижимаясь к Санаду, я ощущаю, как его живот содрогается от сдерживаемого смеха. Он расслабляется, немного неловок, оступается и счастлив, и на меня неспешно накатывает облегчение: Марк Аврелий останется со мной. Я больше никогда не буду делать таких глупостей!

А скрипач в упоении водит смычком. Сладкая мелодия медленнее предыдущих, ей легко следовать, поэтому мы с Санаду не останавливаемся. Открывается третье дыхание.

Санаду крепко меня прижимает, снимая нагрузку с ног, и поэтому я хорошо чувствую, что его ведёт. Как учащается дыхание. И улыбку прижимающихся к моему виску губ. И у самой кружится голова, словно я тоже пила.

Откидываюсь, чтобы посмотреть вверх: Ника опирается на перила, и Марк Аврелий сидит у неё не в ладонях, а на макушке. Мы так быстро кружимся, что не могу разобрать выражение её лица.

Всё ещё обсуждая баснословный проигрыш, посетители рассаживаются за столы, а некоторые присоединяются к танцу.

Прикрыв глаза, склоняю голову на грудь Санаду и тихо произношу:

— Мне кажется, вам пора остановиться.

— Мне кажется, скоро я сам рухну, — он смеётся. — Но вы уже обещали меня дотащить.

— Меня бы саму кто дотащил: сил нет.

— Ну, значит, Нике придётся нести нас двоих.

Представляю эту картину и смеюсь, сильнее утыкаясь в лацкан сюртука. Санаду гладит меня по спине:

— Не переживайте, она справится. Главное, чтобы не пила.

Он опять посмеивается и крутится, доводя головокружение до пика. Я отрываюсь от его груди: смазываются лица окружающих, фигуры, обстановка. Волосы Санаду колышутся, в чёрных глазах — хмельное веселье и искорки отражений магических сфер, он улыбается так тепло, что невозможно не ответить улыбкой.

Рык и грохот обрывают мелодию. Падающий сверху стол раскалывается о невидимый щит, разлетается щепками.

— Не смей о ней такое говорить! — рычит медведь. — Она прекрасная! Умная! Сильная! Самая лучшая!

Что-то трещит и ломается.

— Марк Аврелий! — высматриваю его и Нику, наплевав на чьи-то разборки по поводу женщин.

Санаду, удерживая меня за талию, взмывает под потолок. О его невидимый щит раскалывается лавка, и нас качает в сторону, словно тяжёлый бутон на тонкой ножке. От двух сцепившихся полуобернувшихся медведеоборотней в панике разбегаются посетители, трое мужчин валяются в отключке, столы перевёрнуты, рассыпана посуда.

Один медведеоборотень седлает другого и бьёт по морде, что-то приговаривая. А я оглядываюсь по сторонам: Ники не видно. И Марка Аврелия тоже. Санаду вскидывает руку, нас снова качает в воздухе, но взявшего верх медведя отбрасывает к стене.

— Успокойся! — рявкает Санаду.

Медведь рычит. Взгляд у него бешеный. Он кидается на обидчика, и опять его откидывает в сторону. А затем вяло дрыгающегося побитого сносит к лестнице.

Тут с первого этажа вздымаются струи воды и удивительно прицельно поливают драчуна. А я, наконец, замечаю рыжую макушку Ники: она на первом этаже. Рядом с Танарэсом. И Марк Аврелий сидит в её руках.

Под душем драчун возвращается к человеческому обличию, и это… Дарион. Только непонятно, из-за какой женщины спор. Подтянув разошедшиеся штаны, он бросает на держащего меня за плечи Санаду недовольный взгляд и, громко топая, спускается мимо нас по лестнице. Проходит сквозь расступающуюся толпу и громко хлопает дверью.

Там как раз дождь кончается.

Бармен, управлявший потоками воды, поднимается на второй этаж, чтобы разобраться с помятыми посетителями и бардаком, а Санаду тянет меня вниз.

Посетители перешёптываются и явно ждут объяснений, а я придерживаю вопросы при себе: возможно, дело слишком личное.

— Сюда, — Санаду приподнимает свободную руку. — Самое время доставить вашего любимого соректора в Академию.

И Ника, вздохнув, расталкивает недоумевающих мужчин и женщин. Покорно подставляет свои плечи. Обхватив её, как и меня, Санаду тянет нас к двери:

— Эх, если бы я раньше додумался так сделать, сколько веселья я мог бы не пропускать только потому, что надо сохранять трезвую голову для возвращения.

Ника тяжко вздыхает. А Марк Аврелий, перебежав по рукам Санаду, присаживается возле моего уха, зарывается в волосы.

На улице тихо и свежо.

С серо-голубого неба не падает ни капельки, но мостовые влажные после ливня, потоки серой воды ещё стекают по желобкам.

— Ох, как меня накрывает, — смеётся он и склоняет голову к моей. — А ведь я сегодня не собирался так напиваться. Это всё вы виноваты, Клеопатра! Как вам не стыдно!

— И чего не сделаешь за пятьсот золотых, — картинно вздыхаю я.

Ноги подрагивают. Теперь, когда не надо обязательно держаться, когда нет подбадривающей музыки и взглядов, нет такого буйства эмоций, меня настигает усталость. И шатает меня не меньше, чем Санаду.

Среди нас только Ника стоит твёрдо и прямо.

— А что, тут наёмного транспорта нет? — я еле сдерживаюсь, чтобы не прислониться к стене. — Я готова пожертвовать часть выигрыша за доставку!

— Есть, — усмехается Санаду. — Но так неинтересно.

— Это нечестно! — влюблённо смотрю на бортик тротуара: на него так здорово было бы присесть. — Вы вампир, у вас выносливость и всё такое, а я бедный несчастный человек. У меня ноги гудят и подгибаются.

— То есть вы опять не собираетесь выполнять свои прямые обязанности? — Санаду приподнимает голову, чтобы посмотреть на меня.

— Я требую отгул по состоянию здоровья.

— Ника, — Санаду разворачивает голову. — А принеси ей укрепляющего зелья. Только выбери лучшее, рассчитанное на людей.

— А вы что делать будете? — с сомнением уточняет Ника.

— Дальше пойдём, — Санаду убирает руку с её плеча.

— Я только ползти смогу, — предупреждаю сразу.

— Эх, ну и работнички нынче пошли, — наклонившись, Санаду подхватывает меня на руки, Марк Аврелий перескакивает на живот, а я едва сдерживаю стон блаженства: мои бедные ноги! Санаду вскидывает брови. — Ника, давай за зельем, видишь, у тебя соседке совсем плохо, а я скоро падать начну.

Тяжко вздохнув, Ника подхватывает подол и отправляется куда-то вверх по улице.

А Санаду, пошатываясь и мурлыкая под нос танцевальную мелодию, несёт меня прочь. Сильно так пошатываясь. И неизвестно куда несёт.