Глава 46

— Вы уверены, что нам не стоит присесть и подождать Нику?

— А что вам не нравится в таком способе путешествия?

— То, как сильно вы качаетесь.

— Хм! — Санаду запрокидывает голову и осматривает крыши домов. — Сейчас исправим.

Вместо того чтобы сесть на ближний симпатичный бордюрчик или хотя бы прислониться к стене, Санаду подходит мной к стене и сурово изучает каменную поверхность, будто обвиняя её в том, что встала на его пути. Поднимает ногу и упирается ею в стену.

Отталкивается от земли и начинает подниматься. Вертикально по стене. Со мною на руках. И гравитация остаётся в прежней плоскости, так что я распластываюсь на животе Санаду и крепче обхватываю его шею.

— Вы что делаете? — шиплю я, с ужасом глядя на его напряжённый подбородок. — Мы же упадём!

— Нет. Хотя в фильмах это выглядело куда проще и эффектнее.

— Вы с ума сошли!

Марк Аврелий соскакивает на стену и перебирается за нами своим ходом. Везёт же ему! Жаль, я так не умею.

Впрочем, к Санаду возвращается потрясающая уверенная твёрдость-пластичность, с которой он кружил меня в танце, словно высота и правда его отрезвляет:

— Ничто так не возвращает концентрацию, как опасность падения.

Оглядываюсь на приближающуюся крышу: край её сильно выступает над стеной, и что-то мне кажется, что выступ перешагнуть будет непросто.

Тихо вскрикивает, роняя зонтик, увидевшая нас прохожая, и Санаду улыбается. Чуть подавшись вперёд, он прыгает. Рывок, миг невесомости, очередной вскрик женщины — и мы приземляемся на тихо цокнувшую черепицу.

Чётко. Точно. Выверенно.

Моё сердце бешено колотится, я прижата к груди Санаду его сильными руками, и он с лёгкой полуулыбкой смотрит мне в лицо, проверяя реакцию.

— Круто! — выдыхаю я.

— Это ещё только начало! — шире улыбается Санаду и вбегает на конёк крыши.

Прокручивается вокруг своей оси, и я опять крепче обнимаю его за шею.

— Уверены, что не упадём? — я почему-то продолжаю улыбаться.

— Поверьте, я знаю, что делаю. Только Марка Антония подзовите, а то, боюсь, он за нами не угонится.

— Не стоит недооценивать мою белку, — фыркаю я и присвистываю, призывая Марка Аврелия.

— Что, опять хотите поспорить? — смеётся Санаду.

Недоверчиво дёрнув хвостом, Марк Аврелий всё же подбегает. Взбирается по штанине и спине Санаду, устраивается у него на плече рядом с моей рукой. Нахохливается, укоризненно глядя на меня.

— Держитесь крепче! — Санаду срывается на бег. Проносится по коньку до самого края и прыгает к соседнему дому.

Марк Аврелий распластывается на его плече, я замираю, наслаждаясь ощущением свободного падения и замиранием сердца.

Приземление снова получается чётким и мягким.

— Как вы это делаете? — удивляюсь я. — Откуда такая плавность? Вампирские способности?

Санаду дёргает головой:

— Работа мышц и телекинеза. Вампирская трансформация усиливает мышцы и позволяет ускорять реакцию, но превращение в вампира не даёт по умолчанию делать такое, — он срывается в стремительный разбег по коньку крыши и резко прыгает вверх.

Мы поднимаемся метров на двадцать над крышей — и почти плавно приземляемся на следующую. Снова это восхитительное ощущение полёта, ужас падения — и облегчение в момент осознания, что всё получается. Как на чёртовом колесе или американских горках. Последнее попробовать не удалось, но с Санаду даже интереснее.

— А выше можете? А сальто сделать? — улыбка не желает исчезать.

Вскинув бровь, Санаду довольно тянет:

— А вы знаете толк в развлечениях! — он оглядывает крыши домов. И ухмыляется. — Держите Марка Антония крепче!

Схватив пискнувшего Марка Аврелия, запихиваю его между собой и Санаду и крепче обнимаю его шею:

— Готова!

— Проверим! — Санаду срывается с места, и от его скорости мой подол трепещет и хлопает.

Я едва слышно взвизгиваю, когда Санаду подпрыгивает на полсотни метров и переворачивается в полёте. По телу пламенем разливается адреналин, чёрные волосы с кофейно-можжевеловым ароматом щекочут моё лицо. Глаза Санаду так близко. Ветер треплет подол. Падение — в невесомости, без опор, словно бы бесконечное. И ловкое пружинистое приземление на очередную крышу. Усмешка Санаду, новый разбег. Ошеломлённые выкрики прохожих. И дома падают вниз, а мы возносимся к пасмурному небу. Я отпускаю шею Санаду, позволяя ветру овевать мои руки и трепать кудри.

— А-а-а! — радостно выдыхаю я и снова хватаюсь за него — слишком уж стремительно мы летим вниз.

Санаду крепче прижимает меня, приземляется, приседая почти до крыши, пружинисто подскакивает на десяток метров. Чтобы после очередной посадки бежать дальше, позволяя ветру трепать наши волосы.

От восторга смеюсь, и Санаду ускоряется, вынуждая меня прятать лицо от ветра на его груди. Он несётся зигзагами, подскакивает на немыслимую высоту, удлиняя наш путь, но Нарнбурн на такой скорости да по крышам оказывается слишком маленьким городком.

Напоследок Санаду делает головокружительное пятерное сальто, выдавливая из меня настоящий вопль ужаса и восхищения, после чего почти плавно приземляется на дорогу к Академии.

Опять смотрит мне в лицо с вопросительно-ожидающей улыбкой, и в тёмных глазах — веселье. А у меня грудь распирает от эмоций, хочется прыгать и кричать. Руки и ноги подрагивают от возбуждения.

— Это было… Неописуемо! Невероятно! Изумительно! — нет слов передать бушующие чувства, и эти кажутся блеклыми, какими-то недостаточными. Улыбаясь, порывисто дыша, я приподнимаюсь и чмокаю Санаду в щёку. — Спасибо! Вы — лучший!.. — смутившись, выпаливаю: — Архивампир из всех, кого я знаю!

— Ах, бедный благородный Тан, — засмеявшись, Санаду подбрасывает меня и ловит на руки — и я ничего себе не отбиваю, как это случилось с медведеоборотнем в Академии. — Если он узнает, то очень огорчится. Он не любит проигрывать.

— Ну, он всегда может попробовать перехватить пальму первенства.

— Я бы на вашем месте не соглашался становиться его ношей при прыжках по крышам: боюсь, не удержит. Да и сам рискует свалиться.

— О, спасибо за предупреждение. Если предложит прокатить — попрошу его тренироваться с мешками муки… А ещё раз подкиньте, ощущения здоровские.

Хмыкнув, Санаду подкидывает меня ещё выше и так же мягко ловит.

Марк Аврелий разражается гневным стрекотом и спрыгивает с моей груди на землю от греха подальше.

А Санаду снова смеётся:

— Марк Антоний, похоже, считает иначе.

— Ну, Марк Аврелий предпочитает прыгать сам. А я, как существо не прыгающее, с удовольствием пользуюсь случаем.

— Вот так, — цокает Санаду и со мной на руках направляется в сторону скрывающейся за полями Академии, — мной просто бессердечно воспользовались!

— Ну почему же, очень сердечно, — я прижимаюсь к его плечу, чтобы посмотреть за спину: Марк Аврелий, подёргав шёрсткой и оглядевшись, припускает за нами.

— Прямо от всего сердца воспользовались.

— Конечно! — фыркаю я и, помедлив, так и оставляю голову на его плече. — Как же иначе?

Санаду сглатывает, я наблюдаю, как дёргается над шёлковым галстуком-платком кадык, пульсирует жилка. Глубоко вздыхаю. Аромат кофе и можжевельника смешивается с запахом мокрой травы и пыли.

Вдалеке громко кричат птицы. Санаду шагает по пустой дороге. Воздух ещё влажный после дождя, свежий. Моё бешено колотящееся сердце постепенно успокаивается, и в мышцы возвращается боль, погасшая на время сумасшедшего бега и прыжков по крышам.

Просто невероятно, что со мной такое приключилось! Не верится. Это больше похоже на сон!

Я настолько захвачена воспоминаниями о танцах и этом невероятном путешествии по городским крышам, что не сразу замечаю, как Санаду опять начинает покачивать.

Ощутив усилившуюся амплитуду, заглядываю Санаду в лицо и сталкиваюсь с плывущим взглядом.

— Драконье огненное, — виновато улыбается Санаду. — Я держался на морально-волевых, рефлексах и адреналине. Но сейчас наступает невольное расслабление…

— И что теперь? — Оглядываясь по сторонам: мы в полях, уже не видно ни Нарнбурна, ни Академии, только мост где-то посередине между ними.

Если придётся своими ногами идти такое расстояние… от этой мысли даже слёзы наворачиваются.

— Теперь, — Санаду рваными рывками добирается до моста, ставит меня посередине и присаживается на край. — Теперь я буду отдыхать. А потом снова вас понесу. Не переживайте, всё будет отлично!

С каждой секундой его накрывает всё сильнее, под конец речи уже и язык заплетается. Просто потрясающе. В том смысле, что просто удивительно, как он столько продержался после ящика-то и сдаётся только сейчас.

Стянув с себя сюртук и свернув его, Санаду кладёт его рядом с собой и хлопает ладонью по ткани:

— Присаживайтесь.

Тёмная жилетка подчёркивает тонкость его талии на фоне широких плеч.

— Давайте, садитесь, — повторяет Санаду, покачиваясь.

Учитывая мои дрожащие колени, лучше присесть. Подойдя, я осторожно, держась за перила, сажусь на свёрнутый сюртук и спускаю ноги над водой.

— Отлично, — дёргано кивает Санаду и падает на бок, укладывая голову на мои колени, обхватывает одно колено рукой. — Это ненадолго. Не переживайте.

Его красивый профиль чётко выделяется на тёмном подоле, разметавшиеся волосы подёргивает ветерок. Он выглядит просто изумительно, хоть портрет пиши.

— Да я не переживаю, — оглядываюсь: Марк Аврелий подбирается ближе и обнюхивает его остроносый ботинок.

— Это хорошо, — шепчет Санаду, крепче сжимая моё колено, едва заметно хмурясь, но и это не портит красоту его профиля. — Потому что мне надо поспать… хоть немного…

Прижимаюсь лбом к перилам и перевожу взгляд на неторопливый поток воды. У меня ноют мышцы, я застряла посередине поля с пьяным до бесчувствия архивампиром… и улыбаюсь, потому что мне так хорошо, что, несмотря на усталость, хочется прыгать и петь.

Но вместо радостных прыжков я осторожно убираю с щеки Санаду пряди, заправляю их за изящное ухо, одёргиваю манжет с золотой запонкой в форме листа. Разглядываю лицо: интересно, а сколько ему на самом деле лет?

Сосредотачиваюсь на текущей воде, чтобы не пялиться на Санаду, а то это уже становится неприличным.

И всё же начинаю едва слышно напевать, потому что… ну хорошо же!

Только когда белый самолётик приземляется на плечо Санаду, я осознаю, что опять его разглядываю.

Лежит самолётик на плече, почти сливаясь с белоснежной рубашкой, подрагивает на лёгком ветерке и соблазняет.

Очень соблазняет.

Санаду дышит спокойно, губы чуть приоткрыты. Не похоже, чтобы он притворялся спящим — слишком уж реалистично и безмятежно выглядит. Несколько иссиня-чёрных волосков выбиваются из густой гривы, дрожат на его скуле, и я подхватываю их, убираю за ухо.

Снова никакой реакции. Ну, будем считать, что спит. А я как его секретарь ознакомлюсь с письмом: вдруг там что-то требующее срочного вмешательства?

Надо же зарплату Танарэса отрабатывать. Я едва слышно вздыхаю, — день с Санаду был потрясающим, не хочется его подставлять, — но угрызений совести не испытываю: ловля преступников дело благое. А если Санаду через бывшую невесту втянут к Неспящим — всем будет только хуже. Так что, помогая поймать Мару, я спасаю Санаду от неприятностей.

Ухватив самолётик за крыло, я тяну волшебную бумажку к ладони Санаду на моём колене. Самолётик дёргается, пытается улизнуть, но я тыкаю его в бледную руку Санаду, и крылышки расслабляются, раскладываются, показывая записку.

Санаду по-прежнему неподвижен, даже ресницы не дёргаются.

«Санаду, у тебя совсем совести не осталось? Раздраконил Дегона и сбежал, а я теперь разбирайся и с ним, и с мытьём Академии. Давай возвращайся и помогай, иначе верну архивампирам допуск на территорию».

Кошусь на Санаду: безмятежно спит. Перечитываю записку… насколько срочной и важной её считать?

Будить или не будить — вот в чём вопрос!

Но представляю шатания по дороге и явление соректора в Академию в таком интересном состоянии… и, наклонившись, заталкиваю послание в карман его жилета. Пусть лучше проспится.

Опять прижимаюсь лбом к перилам. Так безмятежное лицо Санаду оказывается в моей тени.

Мысли текут неторопливо и монотонно, словно вода под мостом: как такого весельчака взяли на ответственную должность соректора? И зачем он согласился? Сколько всё же ему лет? Понимаю, безбашенность не всегда связана с возрастом, некоторые люди и в восемьдесят-девяносто те ещё шутливые живчики, но просто любопытно… и как он стал вампиром? Как дорос до архивампира? А ещё он красивый и, судя по всему, состоятельный, почему он до сих пор один? Из-за чувств к бывшей невесте или просто предпочитает одиночество? Странно, что такой завидный жених гуляет на свободе…

— Кхм…

Вздрогнув, оборачиваюсь к источнику звука: Ника задумчиво нас осматривает. Приподнимает руку с тёмно-синим флаконом, и он легко перелетает ко мне в ладонь.

— Восстанавливающее зелье, — произносит Ника едва слышно.

— А отрезвляющего захватить не догадалась?

— Не было.

— Ты пей, не бойся, — Ника кивает на согревающийся в моих ладонях флакон. — Всю порцию.

— Хорошо, спасибо, — я дёргаю опломбированную пробку, она тихо хлопает, выпуская резкий апельсиново-мятный аромат.

На вкус зелье гадостно-горькое. Допив, я кривлюсь и трясу головой. Санаду чуть крепче сжимает моё колено.

А Ника с тоской смотрит в сторону Академии и вздыхает. Показательно так.

— Иди, — улыбаюсь я, отставляя бутылочку в сторону, и Марк Аврелий тут же принимается её обнюхивать. — Мы доберёмся сами.

Расплываясь в улыбке, Ника подхватывает подол и на цыпочках пробегает мимо. Даже делает что-то вроде ускорения, но до резвости Санаду ей, как до луны.

А я опять прижимаюсь лбом к перилам. Первые минуты меня поглощает внимание к ощущениям: хотя в покое усталость мышц ощущалась не так остро, теперь, когда магия снимает затаённую боль, на меня накатывает лёгкость. И бодрость. Приходится сдерживаться, чтобы не подёргать коленями. Я дышу глубоко, справляясь с порывами, наслаждаясь магией.

Здорово же, что можно вот так просто снять все неприятные последствия перенапряжения.

А когда проходит эта эйфория облегчения и пришедшее за ней щекотное ощущение в наиболее пострадавших мышцах, отвлекаться мне больше не на что, и внимание вновь останавливается на Санаду.

Через несколько мгновений становится не по себе. Потому что Санаду, кажется, не дышит. Лицо потрясающе безмятежно, глаза под веками неподвижны. Расслаблена на моём колене его рука. И только дёргается прядка волос, сползающая с моих коленей на потеху поднимающихся от воды потоков воздуха.

Сердце падает куда-то в желудок, дрожащими пальцами я касаюсь прохладной скулы, и сердце проваливается дальше, заходясь в лихорадочном стуке.

«Санаду вампир, может, они спят, как мёртвые», — убеждаю себя, но страх стискивает внутренности. И мои пальцы соскальзывают ниже, к приоткрытым губам. Мягким. И более тёплым. А от губ — на шею, выискивать колотящуюся жилку. От волнения не сразу ощущаю под кожей спокойное биение пульса. Сильное и не предвещающее остановок.

Выдохнув, стукаюсь лбом о перила. Ну надо же было так перепугаться! Усмехаюсь облегчённо. И опять поправляю непослушные чёрные волосы.

Я осторожно приглаживаю прядь за ухом, когда глаза Санаду резко открываются. Почти весь глаз кажется чёрным.

Мгновение Санаду лежит, словно сжатая пружина. И резко поднимается. Вдруг оказывается за спиной, обхватывает меня за талию. Вмиг поднимает на ноги. Одновременно притягивая телекинезом рванувшего прочь Марка Аврелия.

Нас охватывает серая дымка. Привычный уже рывок выдирает с моста и переносит на центральную площадь Академии. Уже почти не розовой.

Санаду встаёт передо мной и вталкивает мне в руки обалдевшего Марка Аврелия. Чёрные глаза, снова обычной расцветки, так серьёзно-холодны, что я невольно отступаю. От Санаду веет силой и опасностью.

Что-то случилось. И серьёзное. Правда, не знаю, как он об этом узнал. Может, получил ментальное сообщение?

— Не покидайте сегодня территорию Академии, — жёстко приказывает Санаду. — Ни под каким предлогом. Для вашей же безопасности.

Он не шутит. Его желваки ходят от напряжения, во взгляде что-то странное. То ли сожаление, то ли грусть.

«Мара?» — мелькает шальная мысль.

Отступив, Санаду с хлопком и сполохом серой хмари исчезает прежде, чем успеваю что-то спросить.

— Санаду! — выскочивший на крыльцо Эзалон тоже не успевает. Мрачно взглянув на место, где только что стоял Санаду, Эзалон всплёскивает руками. — Ну вот, опять!

Он бросает на меня укоризненный взгляд, словно это я виновата в исчезновении Санаду.

— Добрый день, — улыбаюсь я и, прижав обалдевшего Марка Аврелия к груди, поспешно направляюсь к общежитиям, пока меня чем-нибудь не озадачили. Мытьём плит, например.

А дождь явно полезен Академии: здания щеголяют пёстрым серо-розовым убранством из их родного цвета камня и подтёков краски, трава почти нормальная, в листьях деревьев тоже проявились естественные зелёные пятна.

И даже огромный дракон, мрачно заурчавший возле входа в Академию, теперь не розовый, а красный. В основном. Но не факт, что это дождь помог: краска на нём могла сгореть, пока он на меня рычал и плевался огнём.

Заметив дракона, крепче обнимаю Марка Аврелия и прибавляю шаг — так, на всякий случай.

Быстренько миновав наполовину отмытую аллею, взбегаю на крыльцо, проношусь по тихому общежитию. Врываюсь в нашу с Никой комнату.

Здесь никого нет.

На первый взгляд.

Ещё раз осмотрев комнату, громко произношу:

— Ну, здравствуй, неведомое создание!

И жду ответа.