Глава 53

Вскоре за обвинительным письмом прилетает требование немедленно доставить пострадавших студентов в лаборатории Линарэна на лечение.

И вновь Санаду нервно трёт лоб, оглядываясь на стекло во всю стену, отделяющее его от восстановительной капсулы с Клео: магов, способных телепортировать с собой взрослое существо, не так много. Особенно способных сделать это несколько раз подряд и на такое большое расстояние.

Конечно, Санаду легко может телепортировать всех сам, но тогда придётся оставить Клео без присмотра. Во власти безумного исследователя, который хоть и не проявлял желания досконально её изучить, в любой момент может передумать и припрятать такой интересный «образец».

Вглядевшись в безмятежное лицо, Санаду понимает, что одну здесь Клео не оставит. Просто не оставит и всё. Даже если для этого придётся поссориться с Эзалоном.

«А не заглянуть ли к императору с «просьбочкой» поработать извозчиком?» — Санаду даже взгляд к потолку поднимает — в том направлении, где за слоями земли и этажами дворца находится кабинет императора.

«Это, конечно, было бы забавно, — мысленно тянет Санаду. — Но ситуация не настолько критическая… да и Клео в этом случае тоже придётся на некоторое время оставить одну».

Он снова бросает взгляд на стекло и вздыхает от осознания: придётся обращаться к Эдмунду, его навязчиво педантичному сенешалю.

Поморщившись, Санаду выглядывает в коридор и у первого попавшегося лаборанта просит бумагу для письма, чтобы вызвать сенешаля. И заодно письменный стол со стулом заказывает, ведь Эдмунд не упустит возможности нагрузить решением всяких срочных дел.

***

Едва Эдмунд заходит в лабораторию с папкой документов, его удивлённый взгляд обшаривает помещение, странные приборы и застывает на восстановительной капсуле Клеопатры за стеклом.

Впрочем, вопросов Эдмунд не задаёт. Резко отведя взгляд, он укладывает на заготовленный Санаду стол не такую уж и толстую папку и, потупившись, просит:

— Пока я буду организовывать доставку студентов, пожалуйста, рассмотрите эти вопросы.

— Хорошо, я с этим разберусь, — Санаду следит за ним до самого выхода, но хмурый Эдмунд на Клео не оглядывается.

Раскрывая удивительно тонкую (всё же сказывается недавняя разборка всей документации разом) папочку, Санаду жалеет, что ему остаётся такая нудная работа, в то время как Эдмунд может повеселиться с галлюцинирующими студентами. Может, да только не будет, потому что чувства юмора у него нет совсем — Санаду это ещё сто лет назад доказал.

Впрочем, совсем без зрелища Санаду не остаётся: доставленная группка студентов шумно проходит мимо его лаборатории. Они так восторженно охают и ахают, тыкая в видимые только им объекты, что выглянувший в коридор Санаду, подумав «Хм, Валарион в эту рыжую компанию явно не вписывается», вдруг, по малейшему только желанию узнать, что же они все видят, фактически проваливается в их сознания.

А посмотреть там есть на что: живая растительность. Бабочки. Цветы. Неведомые насекомые. И сами лаборатории, кажущиеся живописно заросшими развалинами.

Что удивительно — все три демона, Валарион и Ника видят их одинаково. Словно галлюцинация одна на всех.

Настораживает и та лёгкость, с которой удаётся всё считать.

«Любопытно», — задумывается Санаду.

А в конце коридора появляется Линарэн. И хотя Валарион, некогда бывший его экспериментом-пациентом, видит его деревом, почему-то сразу разворачивается и припускает прочь с криком:

— Не отдавайте меня ему, не-е-ет!

А так как Валарион боевой маг, то погоня лаборантов за ним затягивается, сопровождается грохотом, взрывами и криками. Пока его ловят, Санаду успевает с документами закончить, а когда вручает папку скромно сидящему рядом Эдмунду, мимо открытой двери как раз проносят Валариона, бурно уверяющего помятых лаборантов в том, что он — дерево. А раз он дерево, то они не могут его никуда нести.

Эдмунд на это только вздыхает: потомственный вампир, он недоволен той мягкостью, с которой Санаду относится к отношениям обращённой им Ники с эльфом, пусть даже и полукровкой.

— Обратная доставка студентов тоже будет на мне? — спрашивает Эдмунд.

— Да, — отзывается Санаду, сдерживая желание оглянуться на восстановительную капсулу.

— Доставить надо будет пятерых или шестерых?

— Пятерых.

Эдмунд бросает сквозь стекло короткий взгляд на восстановительную капсулу и кивает.

А едва он скрывается в лабиринте коридоров, Санаду выглядывает из лаборатории и подзывает задумчивого лаборанта в просторной хламиде.

— Послушай, — воровато оглядевшись, Санаду вытаскивает из кармана золотую монету. — А могли бы вы блондинчика в рыжий покрасить? Для комплекта.

Санаду лучезарно улыбается и добавляет:

— И чтобы краска стойкая, так просто не смывалась.

***

Ощутив проникновение на территорию своего академического особняка, Санаду неохотно поднимается с кресла и выходит из спальни, укрывая спящую на кровати Клео и саму комнату пологами дополнительной защиты. Теоретически, даже существо из другой магической вселенной не сможет пробраться под них быстро.

Но отходить далеко Санаду не спешит. Вальяжно шагает к роскошной лестнице и облокачивается на перила.

Эзалон как раз закрывает входную дверь и тут же запрокидывает голову.

— Всё в порядке, все живы, здоровы и скоро придут в себя, — сразу же начинает Санаду. — Да, не досмотрел, виноват. Прости. Но зато мы теперь знаем, что иномирная сущность здесь точно есть. А решение возникшей проблемы не стоило нам ни медяшки.

«Только немного моих нервов», — мысленно добавляет Санаду… и невольно вспоминает о Валарионе.

— Чему ты улыбаешься? — Эзалон медленно поднимается по лестнице. — Опять в Академии случилось происшествие! Ничего смешного!

— Да, ты прав, — Санаду стоически пытается держать серьёзное выражение лица. — Но мы со всем разобрались. Студенты, как я уже писал, в безопасности. Под надёжным присмотром.

Эзалон скептически изгибает бровь:

— Хороший — условно — хороший присмотр только у твоей рыжей.

Он замирает, ожидая ответа, а Санаду возражает:

— Присматривают хорошо за всеми, а я всего лишь караулю возле Клеопатры иномирную сущность.

В столовой что-то разбивается, но Санаду и бровью не ведёт, понимая, что от белки нельзя ожидать иного: зверь ведь рыжий.

Тяжко вздохнув и покачав головой, Эзалон меняет тему:

— Значит, это вещество ослабило ментальную защиту.

— Да, — кивает Санаду: его любопытство в этот раз оказалось полезным: благодаря его наблюдению о единстве галлюцинаций удалось выявить снижение естественной ментальной защиты пострадавших, благодаря чему Ника смогла объединить сознания в одну общую связку. — Но даже если ослабленное состояние затянется, на обучение это не повлияет, ведь здесь им хватит защиты академического браслета.

— Это как раз понятно, — Эзалон тоже облокачивается на перила и несколько мгновений медлит, словно подбирает слова. — Не хочешь ли ты воспользоваться этой ситуацией, чтобы попытаться избавить Клеопатру от её щита? Всё равно надо бы это сделать.

Эзалон искоса наблюдает за Санаду, и тот прилагает усилие, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица. Прекрасно понимая, что именно бесстрастное выражение в данной ситуации выглядит подозрительно. Но на большее его просто не хватает.

***

Пробуждение в другом месте после того, как уснула в лесу, развлечение так себе. Ни разу не…

Стоп.

Кажется, что-то подобное уже было.

Моргаю. Но обрамлённый серебряной лепниной потолок в виде звёздного неба никуда не девается. На вид небо будто настоящее. Если бы не попадающая в поле зрения лепнина по верхней части стен, на которых чередуются гладкие белые простенки со светильниками и цветные панно, изображающие разные пейзажи, словно двери в иные миры, я бы подумала, что кто-то не слишком умный спилил столбики балдахина и вытащил меня вместе с кроватью на улицу.

Не хватает ещё ночной прохлады, разного стрекота и шелеста листьев, так что я определённо в помещении.

Потолок здесь изумительный (для страдающих бессонницей — звёзды считать и о вечном думать), но мне как-то быстро наскучивает его разглядывать, и я приподнимаю голову.

В кресле возле кровати сидит Санаду с фолиантом на коленях. Смотрит на меня. Пристально и немигающе. В отличие от меня, валяющейся здесь в одной тонюсенькой сорочке с кружевами, он одет прилично. Хотя уже немного странно видеть мужчину в рубашке с жилеткой, но без сюртука.

Санаду продолжает молча на меня смотреть.

А у меня уже шея затекает, так что опускаю голову обратно на подушку и сообщаю:

— Вы похожи на маньяка, караулящего свою жертву.

— Вы так спокойно об этом говорите…

— Ну, беспокойство против маньяка не поможет. Но если вам хочется… — прижимаю ладонь к обтянутой кружевами груди и «испуганно» лепечу: — О, вы похожи на маньяка, караулящего свою жертву!

Фыркнув, Санаду, судя по тихому щелчку, откладывает массивный фолиант в металлической оправе на столик рядом с креслом.

— На ваше счастье, я не маньяк, — в его голосе чувствуется улыбка.

— Вот уж действительно повезло, — приподнимаюсь на локтях.

Взгляд Санаду застывает на моей груди.

— Вы не будете спрашивать, — он заглядывает мне в лицо, — кто вас переодевал?

— М-м, — не понимаю я. — А это имеет какое-то значение? Впрочем, если для вас важно это обозначить, можете рассказать.

Наконец, сажусь. Голова слегка кружится, но головокружение намного лучше, чем 5D галлюцинации.

— А если это сделал я? — гордо выдаёт Санаду и чуть склоняет голову набок.

— Вы в этом признаться хотите или почву на будущее прощупываете? — Оценив его вытянувшееся лицо, отмахиваюсь, — да ладно, не смущайтесь вы так, даже если переодевали — ничего страшного.

— Почему вы думаете, что я смущаюсь? — задирает бровь Санаду.

— Потому что вы так настойчиво пытаетесь обсудить этот незначительный эпизод.

— Незначительный? — Санаду приподнимает и вторую бровь.

Вот как у него так получается? Ладно, одну бровь приподнять можно, но, не отпуская эту, и вторую так же приподнять, не тараща при этом глаза от напряжения — высший пилотаж.

Санаду явно ожидает ответа, и я поясняю:

— Вам определённо больше восемнадцати, так что обвинение в совращении несовершеннолетних мне не грозит. Да и раздетой вы меня уже видели при купании, — я всё же пробую поиграть бровями и вдруг застываю от внезапной мысли. — Но если вы девственник, и вас сильно смущает вид обнажённого женского тела, то извините за… э-э, моральную травму.

И я натягиваю одеяло до самой шеи: вдруг и правда…

Санаду так и сидит неподвижно с поднятыми бровями. Чёрные бездны его глаз абсолютно не читаемы, хотя выражение лица…

— Это не было вопросом, — поспешно вскидываю руку. — Всякое в жизни бывает, и беречь себя до брака — это нормально…

Невольно задумываюсь о его реальном возрасте. А вдруг ему тысяча лет, а он ни разу не?..

— Кхм, — Санаду возвращает брови на их законное место. — Судя по выражению вашего лица, вы так не считаете.

— Просто задумалась о вашем возрасте.

— Мда, пожалуй, это было бы… долговато, — тоже задумывается Санаду.

Глубоко так задумывается.

То ли представляет свои пенсионные годы совсем без этого, то ли подсчитывает, как давно не.

Впрочем, какая мне разница? Делаю жалобные глаза:

— А можно мне платье… в качестве моральной компенсации за то, что вы меня своим маньячным видом напугали? И завтрак…

— Мы вроде договорились до того, что моральная травма у меня. Поэтому компенсировать должны как раз вы, — Санаду широко улыбается.

Глаза его весело блестят, а я изображаю ужас и прикрываю рот ладошкой:

— Так значит, вы девственник?

Отрывисто засмеявшись, Санаду запрокидывает голову. Но в нарочитом веселье мне чудится неловкость. От удивления даже спрашиваю:

— Что, правда?

— Нет, конечно, — не глядя на меня, мотает головой Санаду, и чёрные пряди скользят по его плечам и спинке кресла. Поглаживая подлокотники, Санаду смотрит в потолок, позволяя любоваться своей скульптурной шеей с чуть островатым кадыком. — Вообще-то это я должен был смутить вас намёками и вопросами, а не наоборот.

А он красивый. Не модной красотой здорового цвета кожи, чувственных губ, квадратного подбородка и шкафообразной ширины плеч, а будоражащей красотой стремительного хищника — гепарда… или пантеры. Невольно вспоминаются прикосновения к его телу: жилистый, гибкий, невероятно сильный, даже жарко становится — как тогда, в танце. А бледность тоже по своему интересна: делает его похожим на произведение искусства… на статую.

Ну и придёт же такое в голову!

— Кому должны меня смутить? — возвращаюсь к разговору.

— Моему скверному характеру, конечно, — Санаду облокачивается на подлокотник и упирает подбородок в кулак. — А то как так: девушка просыпается в моей постели и даже сохраняет нервы целыми? Не порядок!

Улыбка его становится всё шире…

— Прежде чем укладывать меня в свою постель, вашему скверному характеру стоило бы задуматься, а хватит ли силёнок потревожить мои нервы.

— А если я скажу, что вы, напившись чудо-чая, бессовестно меня домогались?

Ну, подумаешь, кору пощупала немного, а он сразу думает плохое.

— То, что я не помню, не считается, — картинно пожимаю плечами. — Но можете высказать претензии тому самому чаю.

А если и не только кору щупала, не переживать же о том, чего я не помню и за что не отвечаю.

— Я не говорил о претензиях, — хмыкает Санаду.

— Вы просто моральную компенсацию выбиваете за то, что я вашу кровать заняла, и вы из-за этого не выспались? Так я не по своей вине. И вообще жертва: вдруг меня за это ваши поклонницы обидят?

Чёрные глаза Санаду распахиваются шире. И у меня холодеет в груди: моя невинная фраза напоминает ему о Маре.

Но Санаду быстро берёт себя в руки и даже улыбается:

— Я бы на вашем месте больше волновался о том, что факультет менталистов узнает, кто же виноват в моём плохом настроении из-за недосыпа. Они страшнее отжимавшихся некроманток будут.

— Тогда мне надо скорее покинуть вашу постель, — на краю обширной кровати я замираю, сначала осматривая софу, каминную полку, три резные двери и, наконец, обращая взгляд на Санаду. — А вы мне одежду принесёте? Или мне в сорочке с одеялом наперевес здесь расхаживать?

— Почему бы не в сорочке? — приподнимает бровь Санаду. — Вас вроде даже обнажённый вид не смущает.

— Зато он очень смущает вас, — показательно вздыхаю я. — Не хочу нанести вам ещё большую моральную травму. Не расплачусь ведь потом!

— Ладно, сейчас принесу вам одежду, — встаёт Санаду и исчезает во всполохе серой дымки.

Теперь видно, что углы его дорогущего на вид кресла набиты… орехами. С горкой.

— Марк Аврелий…

Тут же с завитка лепнины под потолком выглядывает знакомая мордочка. Буквально миг нужен рыженькой молнии, чтобы добраться до меня и привычно усесться на плечо.

Не бросил Санаду его одного, орехи в своих роскошных апартаментах прятать позволяет… хороший он всё-таки. Добрый.

А я даже не расспросила, что там с этим чаем и сущностью.

***

Добрый Санаду тем временем, опершись на стол в кухне своего особняка, невидяще смотрит перед собой. Его отросшие когти медленно и неумолимо продавливают отполированное железное дерево, но Санаду этого не замечает.

В его мыслях полный и беспросветный сумбур. По телу проносятся мурашки.

Желание.

Такое простое.

Очевидное.

Обжигающее.

И «вдруг меня за это ваши поклонницы обидят» — слишком справедливое замечание Клео. Как и предостережение об отношениях с Марой Изрель: «Не иди на поводу у страсти, проверь чувства временем: наша жизнь слишком долгая, чтобы в выборе партнёра руководствоваться эмоциями». Впервые за тридцать лет Санаду действительно, всем сердцем жалеет, что он не свободен.

В отчаянном рыке Санаду обнажает клыки. Его пальцы крошат железное дерево стола в жалкие щепки. Рывок его рук — и восьмисантиметровая столешница ломается, раскалывается пополам. Обе части стола Санаду швыряет в стену, и каменные плиты разлетаются осколками вместе с частью стены.

Грохот помогает ему опомниться.

Даже не запыхавшийся Санаду смаргивает с ресниц пыль и оглядывает вмятину в стене. Заставляя острые зубы вернуть человеческую форму.

И отходит к плите. Подрагивающими пальцами вынимает из ящика ручную кофемолку, банку с кофе, турку… Эти простые действия его успокаивают.