Тишина за дверью

Утро началось не с колокольного звона замка, а с робкого стука в дверь. Я еще не успела допить свой пустой кипяток, как на пороге возникла вдова Марта, чья лавка через две улицы славилась самыми черствыми кренделями и самой доброй душой. Она замерла, глядя на меня — в простом шерстяном платье, с волосами, забранными в тугой узел, без единого бриллианта.

​— Госпожа Элара... — прошептала она, прижимая руки к груди. — Сплетницы на рынке баяли, что вы вернулись, да я не верила. Думала, куда ж вам от таких палат-то в нашу сырость...

​— Палаты не греют душу, Марта, — я натянуто улыбнулась и жестом пригласила ее войти. — Проходите. Чем могу помочь?

​К полудню у дверей моей лавки уже стояла очередь. Город принял меня с той простотой, на которую не был способен замок. Для них я снова стала «своей ведьмой», той самой Эларой, которая не спрашивала родословную перед тем, как дать капли от кашля. Люди заходили, оглядывались на пустые полки, качали головами и оставляли кто мелкую монету, кто мешочек с сушеной малиной, кто просто доброе слово.

​— Нам без вас лихо было, — ворчал старый кузнец Ганс, принимая из моих рук мазь для натруженных суставов. — В замковой аптеке мази дорогие, пахнут цветами, а толку — пшик. А ваши-то жгутся, зато на утро как новенький.

​Я работала до изнеможения. Растирала коренья в ступке, пока мышцы не начинали дрожать, смешивала составы, шептала заклинания Жизни над каждым флаконом. Это был мой триумф. Я доказывала Норману, доказывала Совету, что я — самостоятельная единица. Моя магия лилась рекой, флаконы на полках начали заполняться изумрудными, янтарными и рубиновыми жидкостями. Лавка оживала, наполнялась привычным гулом и теплом человеческой благодарности.

​Но когда за последним посетителем закрывалась дверь и на город опускались сумерки, триумф сменялся оглушительной пустотой.

​Я закрывала лавку на засов и поднималась на второй этаж, где в крошечной спальне стояла узкая кровать. Здесь не было камина, только маленькая грелка в ногах. Я ложилась в темноте, слушая, как воет ветер в печной трубе, и невольно прислушивалась к шагам на лестнице — тем самым тяжелым, уверенным шагам, которые я знала наизусть.

​Но шагов не было.

​По ночам холод становился осязаемым. Магия Жизни была сильна в творчестве, но она не могла заменить человеческое тепло. Я вспоминала, как Норман обнимал меня со спины, когда я замерзала у окна в замке. Вспоминала, как его лед странным образом не обжигал, а дарил покой. Теперь же моё «долгожданное одиночество» оборачивалось пыткой.

​— Ты сама этого хотела, — шептала я в подушку, сворачиваясь клубком. — Свобода пахнет полынью и горьким медом.

​Я злилась на него. Злилась, что он не приехал в первый же день, не разнес дверь, не потребовал меня назад. Моя гордость требовала извинений, но сердце предательски искало его отражение в каждом случайном прохожем на площади. Я смотрела на свои руки — они снова были в пятнах от сока трав, ногти обломаны, кожа пахла дегтем. Я была собой. Но, как оказалось, «быть собой» без него — это как варить эликсир без основы. Вроде всё правильно, но магической искры не хватает.

​Один раз, выглянув в окно, я увидела на горизонте шпили замка, подсвеченные луной. Он выглядел как неприступная ледяная корона. Там, в тепле и роскоши, жил человек, который назвал мою жизнь «игрушкой». Я стиснула зубы и задернула шторы.

​Пусть думает, что я сломаюсь от холода и нищеты. Пусть ждет, что я приползу назад, каясь в своем непослушании. Я выстою. Даже если мне придется превратиться в ледышку в этой постели, я не закрою «Зеленую склянку».

​Но когда под утро сон наконец забирал меня, мне снилось не торжество моей независимости, а тихий шепот Нормана и тепло его рук, от которого плавились даже самые крепкие стены моего упрямства.