Глава 15. Цена жизни

Лисса

На следующий день я отправляюсь на рынок одна. Кейден, с горящими от предвкушения глазами, уезжает на занятия в Академию: сегодня у них должен состояться первый урок на настоящих мечах. Я провожаю его, попросив быть осторожным, а сама, подхватив плетёную корзину, отправляюсь ловить «попутку» до рынка. Вчерашний провал лишь разжёг во мне упрямство, и сегодня я точно не собираюсь возвращаться домой с пустыми руками.

К тому же лунницы совсем скоро высохнут до конца, и их можно будет измельчить в порошок — тот самый дорогостоящий ингредиент для различных снадобий. А значит, и ценность нашего товара возрастёт в десятки раз... К этому моменту мы кровь из носу должны иметь хорошую репутацию на торговом поприще, иначе все наши усилия могут быть напрасными.

Прибыв на то же самое место, я вижу господина Борна, который уже раскладывает на прилавке первую партию румяных булочек.

— Доброго утра, господин Борн, — приветствую его с улыбкой.

— И тебе доброго, — отзывается он, едва ли взглянув на меня. Сегодня пекарь заметно серьёзнее и немногословнее, нежели вчера, но я не заостряю на этом внимания: мало ли в каком настроении человек, а мы даже не близкие знакомые, чтобы интересоваться причинами его угрюмости.

Разложившись на столике, я усаживаюсь, натянув на лицо самую добродушную улыбку в надежде, что «милая и наивная девушка» привлечёт к себе хотя бы внимание сильной половины посетителей рынка. А там уж дело за малым — уболтаю и без покупки не отпущу.

Но торговля идёт ни шатко ни валко: всего две продажи самых дешёвых травяных сборов... Да и улыбка постепенно превращается в застывший оскал. Перестав изображать радушие, признаю очередной провал выбранной маркетинговой модели.

Возможно, дело даже не во мне, а в месте. Я всё больше убеждаюсь, что огромная толпа у прилавка Борна играет со мной злую шутку. Люди с любопытством косятся на меня, но неохотно подходят к «чужачке» под пристальным вниманием десятков глаз. Возможно, где-нибудь в более скромном уголке покупатели были бы посмелее.

Ещё через долю я окончательно убеждаюсь в своих выводах и начинаю сворачиваться, чтобы найти другую точку. Одновременно с этим подмечаю, насколько рассеян сегодня Борн. Вот у него из рук выпадает бумажный кулёк, и круглые булочки катятся по пыльной земле прямо под ноги людей. Покупатели недовольно ворчат, а пекарь сбивчиво извиняется, торопливо пересобирая заказ.

И именно в тот момент, когда он передаёт его покупателю, сквозь базарный гул прорывается отчаянный крик:

— Господин Борн! Господин Борн!

К прилавку, расталкивая людей, пробирается молоденькая девчушка лет пятнадцати в простом светлом платье с тёмной косой, растрепавшейся от быстрого бега.

— Беда! — сбивчиво кричит она, не в силах отдышаться. — С госпожой... плохо ей совсем! Кричит, мучается... Лекаря нужно! Не разродится иначе!

Лицо мужчины мгновенно становится белым как полотно, а сам он застывает, беспомощно опустив руки. Затем Борн начинает вертеть головой из стороны в сторону, глядя то на свой товар, то на кошель с выручкой, то на толпу, явно не понимая, за что хвататься. А девушка продолжает нагонять панику, теребя его за рукав и умоляя торопиться.

В моей же голове, как пазл, складывается единая картина из обрывчатых объяснений: роды, осложнения, лекарь... Сердце начинает колотиться быстрее, а кончики пальцев покалывает, как это всегда со мной случалось перед важными операциями... Тогда, в другой жизни. К тому же, ещё со времён учёбы я прекрасно помню об ужасах, творившихся во времена средневековья: высочайшая смертность среди рожениц и младенцев, страшные осложнения, калеки, не доживающие и до года... И я понимаю — медлить нельзя. Ни единой секунды!

Не раздумывая, подхватываю свою корзину и подлетаю к ним.

— Господин Борн, возможно, я смогу помочь! — говорю громким, уверенным голосом, стараясь перехватить его растерянный взгляд.

Но мужчина хоть и смотрит на меня, а уловить смысл слов явно не может. Тогда я резко поворачиваюсь к девчонке, которая уже практически рыдает, похоронив будущую мать. Хватаю её за плечо и хорошенько встряхиваю. Паника на её лице сменяется недоумением и шоком, но мне явно удаётся привлечь хотя бы её внимание.

— Торговать можешь?! Цены знаешь?!

— Да... — растерянно кивает она, не понимая, к чему я веду.

— Тогда быстро вставай за прилавок! — командую, а сама хватаю Борна за массивный локоть. — А мы идём!

Под десятком любопытных глаз, я тяну мужчину в ту сторону, откуда прибежала девушка, но пекарь нехотя перебирает ногами, всё ещё находясь в ступоре.

— Соберись! — кричу на него со злости. — Твоей жене нужна помощь! Нужно идти быстрее!

К счастью, мой крик приводит его в чувство: он моргает, а взгляд наконец фокусируется. Не говоря ни слова, Борн выхватывает из моих рук корзину с товаром и срывается с места. Я едва поспеваю за ним, но, схватив и задрав повыше юбку, путающуюся в ногах, быстро нагоняю, и вместе ныряем в узкую улочку, удаляясь от рыночной площади.

Мужчина, несмотря на свою комплекцию, несётся вперёд, как обезумевший бык, а я, дыша через рот, перебираю в голове все возможные осложнения, с которыми могу сейчас столкнуться: неправильное предлежание плода? Обвитие пуповиной? Слабая родовая деятельность? Клинически узкий таз, который в этом мире — смертный приговор? А что потом? Послеродовое кровотечение?

И как я смогу с этим справиться без нормального оборудования, без УЗИ? Да у меня даже скальпеля нет, чтобы провести кесарево! Во что я вообще сейчас ввязываюсь?! А если я не смогу помочь, и кто-то из них умрёт? Каковы шансы, что меня, мутную девицу с парой склянок, обвинят в убийстве и запихнут в тюрьму? Или того хуже, забьют камнями на площади?!

Рациональная, здравая часть меня прекрасно осознаёт все риски и ответственность, но ноги всё равно несут вперёд. Потому что Алина Ветрова никогда не откажется от пациента. Даже если шансов почти нет. Даже если их нет совсем.

Я должна попытаться.

Наконец мы подбегаем к небольшому, аккуратному двухэтажному дому с небольшим крыльцом. Входная дверь едва прикрыта, и Борн рывком распахивает её, влетая внутрь. Я — следом.

В небольшой прихожей, по всей видимости, толпятся домочадцы: маленький темноволосый мальчик, молодой парень лет двадцати в фартуке со следами муки и взрослая, крупная женщина.

— Слава Высшему, вы пришли! — всплёскивает руками последняя.

— Что с Айной?! — кричит Борн.

— Да всё родить не может!

— Но ещё на рассвете повитуха сказала, что всё идёт хорошо!

На рассвете? Значит, роды длятся уже не меньше семи часов...

— Да кто ж его знает, что не так пошло, хозяин, роды — то дело непростое! Лекаря срочно нужно звать!

— Так зовите, почему до сих пор этого не сделали?! — выходит из себя Борн, срываясь на угрожающее рычание.

Мальчик тут же начинает плакать, а парень-помощник срывается с места и выбегает из дома, хлопнув дверью. Но я вижу всё это лишь краем глаза, ведь уже бегу по лестнице наверх, откуда доносится протяжный, полный боли женский стон.

Я влетаю в комнату на втором этаже, из-за которой слышу звуки. Здесь жарко и душно, пахнет потом и какими-то травами. На большой деревянной кровати, на мокрых от пота простынях, лежит крупная женщина. Лицо её багровое, волосы спутались и прилипли ко лбу, а губы искусаны в кровь. Рядом с ней, прикладывая ко лбу роженицы влажную тряпку, суетится пожилая женщина — повитуха. С облегчением понимаю, что она совсем не похожа на ту грязную деревенскую знахарку — чистое платье, собранные волосы, сосредоточенное, серьёзное лицо.

— Ты ещё кто такая? — строго спрашивает она, завидев меня на пороге. — Нечего тут посторонним делать!

— Я лекарка! — выпаливаю, бегло осматривая комнату. — Где руки мыть?

Повитуха окидывает меня удивлённым взглядом. Ну конечно, мне же сто раз говорили, что официальных женщин-лекарей не сыскать в столице, но сказанного не воротишь. Я быстро захлопываю за собой дверь, слыша, как по лестнице стучат тяжёлые сапоги: Борну тут делать точно нечего!

— Никому не входить! — кричу мужчине, после чего поворачиваюсь обратно. — Да не молчи ты, время уходит!

Повитуха наконец отмирает и указывает на таз, стоящий на комоде.

Тут же подлетаю к нему, хватаю кусок тёмного мыла, лежащий на небольшой тряпице рядом, и погружаю ладони в тёплую воду. Пока я намыливаю руки до самых локтей, торопливо задаю вопросы.

— Когда схватки начались?

— С первыми лучами солнца, — отвечает она, всё ещё глядя на меня с недоверием, но уже без явной враждебности.

— Воды отошли?

— Примерно три доли назад.

— Крови много потеряла?

Этот вопрос заставляет её нахмуриться.

— Крови лишней не было. Я всё сделала, как положено, всю жизнь роды принимаю! Сначала хорошо шло, но потом дитё встало: ни туда, и ни сюда. Тужится мать, а толку нет!

Я вытираю руки чистым полотенцем, которое мне тут же протягивает женщина. Она действительно толковая, знает своё дело. Но, видимо, это тот случай, когда даже опыта десяти повитух будет мало.

— Мне нужно осмотреть её, — говорю женщине. — Помоги мне.

Она кивает, шире разводит ноги роженице, а я начинаю осмотр. Раскрытие полное. Я вижу головку младенца, но... вот она, причина. Ребёнок идёт неправильно: затылок упирается в лобковую кость матери, не давая ему пройти. Дистоция плечиков. В моём мире это экстренная ситуация, часто требующая хирургического вмешательства, но здесь у меня нет ни скальпеля, ни щипцов! У меня есть только мои руки.

— Ребёнок застрял, его нужно повернуть, — говорю торопливо, и выражение лица женщины тут же меняется.

— Дитё трогать нельзя! Повредишь!

— Если я его не трону, они умрут оба! — рявкаю я. — Помогай, без тебя не справлюсь! Держи её за руку. И говори с ней. Пусть дышит как можно глубже!

Едва ли рожающая женщина вообще слышит наш разговор: огромный живот тяжело вздымается, а сама она находится в полуобморочном состоянии. Благо, что повитуха больше со мной не спорит: она хватает безвольную руку роженицы и начинает что-то тихо и ласково шептать ей на ухо.

Я же жду окончания очередной схватки.

— Айна, слушай меня, — говорю я, вспомнив имя жены Борна. — Сейчас будет больно. Но ты должна потерпеть. Ради ребёнка, поняла меня? Дыши!

Я ввожу руку внутрь и нащупываю ребёнка. Мышцы женщины сжимаются, она громко кричит, но я не останавливаюсь. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, начинаю поворачивать младенца, пытаясь вывести плечо из-за лобковой кости. Пот градом катится по моему лицу. Внезапно, услышав жену, в комнату врывается Борн, но, увидев происходящее, застывает на пороге, не в силах вымолвить ни слова.

— Тужься! — командую я, когда чувствую, что ребёнок сдвинулся. — Давай, Айна, ещё!

Будущая мать кричит — дико, первобытно, вкладывая в этот вопль всю свою боль и надежду. И я чувствую, как головка начинает продвигаться. Ещё одно усилие...

И вот, наконец, в моих руках оказывается маленькое, скользкое тельце. Раздаётся первый, пронзительный крик младенца.

— Девочка, — выдыхаю я, передавая ребёнка повитухе, в мгновение ока оказавшейся рядом. — У вас девочка.

Пока повитуха перерезает пуповину ножом и ловко перевязывает её чистой нитью, я, чуть надавив на живот, помогаю выйти плаценте. Всё. Самое страшное позади.

Айна, до этого находившаяся в мареве родовой боли, медленно открывает глаза и смотрит на нас уже осмысленным взглядом.

— Дочь... — шепчет она охрипшим голосом. — Покажите... мою дочь...

Повитуха, быстро обтерев сморщенное тельце младенца, осторожно кладёт его на грудь матери. Айна со слезами на глазах касается крохотной головки, покрытой тёмным пушком, и шепчет слова благодарности Высшему.

— Господин Борн, вы можете подойти, — тихо говорю я, обращаясь к застывшему в дверях мужчине.

Сама же устало выпрямляюсь. Спину ломит, руки дрожат от пережитого, а лицо и шею начинает стягивать от подсыхающего пота. Сложно поверить, но я сделала почти невозможное. И только сейчас до меня доходит, что всё это стало реальным лишь благодаря новому телу. Будь я в своём прежнем обличии, с крупными ладонями и пальцами, я бы никогда не смогла провести такую тонкую, почти ювелирную работу. Хрупкое тело Лиссы, которое я раньше считала своей слабостью, оказалось моим главным преимуществом.

Встав, я отхожу от кровати, где моя помощь больше не требуется, и направляюсь к тазу с водой, чтобы хотя бы ополоснуть руки от кровавых разводов. В этот момент в комнату нерешительно заглядывает женщина с мальчиком, которые были в прихожей.

— Мама! Папа! — кричит ребёнок, со слезами бросаясь к Борну и Айне.

Отец берёт его за руку и осторожно подводит к постели.

— Смотри, Тиль, твоя сестрёнка появилась на свет. Её зовут Эльда.

Мальчик с восторгом склоняется над матерью, которая держит малышку на руках, и трогает крохотный кулачок. Женщина, что стоит в дверях, смахивает слёзы уголком передника. И вся комната наполняется тихим, светлым счастьем...

Вот только, как и в былые времена, я снова чувствую себя абсолютно чужой на этом празднике жизни. Вздохнув от нахлынувшего чувства апатии, я даю себе мысленную затрещину.

«Прекрати! Тебе дан шанс на новую жизнь, богом или дьяволом, то не важно. Ты молода, всё впереди ещё. В этот раз ты обязательно не упустишь своё собственное женское счастье», — раздаётся в голове голос моего второго «я».

— Лисса, — вдруг слышу голос Борна.

Мужчина смотрит прямо на меня, повернувшись вполоборота, и подзывает к себе. Я торопливо подхожу, беспокоясь, что что-то не так с его женой или младенцем, но Айна смотрит на меня, слабо улыбаясь, и тянет руку. Я машинально обхватываю её горячую, влажную ладонь.

— Это ты. Всё ты, — произносит она тихо. — Ты спасла меня и мою дочь.

— Сам Высший послал тебя к нам, — вторит ей муж. — Мы отблагодарим тебя всем, чем только сможем!

— Благодарность подождёт, — отвечаю им, выдыхая. — Главное, чтобы вы были здоровы и никаких осложнений не случилось. Будет ли кому присматривать за вашим здоровьем?

— Да-да, госпожа Грета ещё целую седьмицу с нами проведёт, с дочерью поможет, да за Айной присмотрит.

— Это замечательно, но если что-то вдруг пойдёт не так, сразу за мной посылайте, адрес свой оставлю. Я всё время или дома, или на рынке, прямо под боком, мигом примчусь.

Пекарь хочет сказать что-то ещё, но именно в этот момент с первого этажа доносится громкий голос:

— Господин! Господин! Лекарь здесь! Я привёл!

Мы с Борном и повитухой переглядываемся и, не сговариваясь, выходим из комнаты, чтобы не беспокоить Айну. У двери хозяин дома просит женщину, по всей видимости работающую тут экономкой, присмотреть за его женой, да прибраться в комнате.

Спустившись на первый этаж, мы видим рядом с помощником Борна двоих: мужчину лет сорока с кожаным саквояжем в руках, а рядом с ним — светловолосого парня помоложе, видать — его подмастерье.

— Помощь более не требуется, уважаемые, — начинает новоиспечённый отец. — Простите, что вызвали вас попусту. Я оплачу потраченное время...

— Не требуется? — недоверчиво переспрашивает местный врач. — Мне сказали, что роженица умирает. Неужто отмучилась, и Высший забрал её?

— Да что ты говоришь такое! — возмущается госпожа Грета. — Другая лекарка уже сделала всю работу, спасла и мать, и дитя!

Ой, что же ты болтаешь, добрая женщина...

И тот, конечно же, цепляется за эти слова. Мужчина медленно поворачивает голову, и его холодный взгляд останавливается на мне.

— Лекарка?.. Какая ещё лекарка? Что-то я не припомню, чтобы женщина получала лицензию гильдии... Из какого города ты прибыла?

Я, не зная, что ответить с ходу, таращусь на этого умника, как баран на новые ворота. В этот момент его подмастерье, повинуясь какому-то знаку, тихо выскальзывает из дома.

— Я... я недавно прибыла, две седьмицы как, не больше... — выдавливаю из себя хоть что-то, судорожно перебирая варианты оправданий. — Не успела ещё в гильдии местной отметиться.

— Не успела, говоришь?.. — переспрашивает врач, поворачиваясь к распахнутой входной двери.

В дом тут же влетают двое стражников в тёмно-синей форме, словно всё это время они караулили прямо под окнами.

— Это она! — тычет в меня пальцем подмастерье, вбегающий следом.

А дальше начинается настоящий хаос: стражники подлетают ко мне, Борн и Грета кричат, возмущаются, пытаются их остановить, но те даже не слушают. Сильные руки грубо хватают меня за плечи и тащат к выходу.

— Вы арестованы за незаконную лекарскую практику! — басит один из блюстителей закона.

— Борн! — кричу я, вырываясь. — Найди лорда Вельмонта из Тайной стражи! Рейнара Вельмонта! Только он сможет помочь! Торопись!

В ответ я получаю болезненную оплеуху, от которой на секунду темнеет в глазах. Следующее, что я чувствую — как меня запихивают в наглухо закрытую, душную повозку, а дверь с грохотом захлопывается, отрезая меня от внешнего мира.

Я чертыхаюсь, трясу головой, чтобы прийти в себя, пока в голове бьётся лишь одна мысль:

«В какое дерьмо я опять вляпалась?!»