Глава 28. Решимость

Рейнар

С трудом разлепляю глаза и тут же морщусь от пульсирующей боли в висках. С глухим стоном приподнявшись на локтях, пытаюсь понять, где я, собственно, нахожусь. Потому что спальня, выполненная в светло-голубых тонах, с обилием шёлка и кружев, совсем не похожа на мою.

Сквозь лёгкие шторы пробиваются яркие лучи света, что означает — день в самом разгаре. А я валяюсь не пойми где! Пытаюсь сесть на кровати, но мир опасно кренится, и мне приходится замереть, пережидая приступ тошноты.

— Морово пойло... — хриплю не своим голосом.

Память возвращается неохотно, урывками, как будто кто-то разорвал мои воспоминания и разбросал куски внутри трещащей головы.

Вчерашний вечер. Точно.

Сначала этот раздражающий разговор с отцом. Герцог Вельмонт специально подкараулил меня после выматывающего дня, затребовав немедленно уделить ему время. Я надеялся на быстрый доклад о делах поместья, а получил очередную лекцию о долге перед родом.

— Тебе уже тридцать семь, Рейнар! — гремел его голос в кабинете. — Ты женат на своей работе! Тайная стража, интриги, погони... А кто продолжит род? Кто унаследует титул? Я не вечен!

— Отец, сейчас не время... — пытался отбиться я, но куда там.

— Время никогда не будет подходящим! — перебил он, гневно сверкая глазами. — Я хочу увидеть внуков, пока ещё в состоянии держать их на руках! Если бы твоя мать была жива... Она бы не допустила, чтобы ты превратился в цепного пса Империи, позабыв о семье!

То, что отец упомянул мать, означало лишь одно — он настроен решительно. И вопрос женитьбы теперь стоит не «если», а «когда». Вот только я терпеть не могу, когда кто-то указывает мне, что делать. Даже собственный отец. Поэтому вчера я быстро закончил наш разговор, хлопнув дверью напоследок. Но злость с чувством вины никуда не делись: продолжали кипеть внутри меня, требуя выхода.

Как самый пропащий пьянчуга, я надрался в своей спальне в гордом одиночестве, но алкоголь — плохой советчик. С каждым кубком злость на отца и будущий брак сменялась обидой на Лиссу. Почему она уехала с Бертаном? О чём они говорили? Смеялась ли она с ним так же, как с другими мужчинами, что вечно вились вокруг неё?

В какой-то момент я понял, что должен её увидеть. Сейчас же. Высказать всё, что думаю. Или... доказать, что я лучше. Поэтому поднял конюхов и велел запрягать экипаж. Дальше всё как в тумане.

Помню её испуганные глаза в дверном проёме. Помню, как она пыталась меня прогнать. А потом... коридор. Темнота. И её запах — манящий и сводящий с ума.

Я помню, как целовал её. И самое главное — помню, как она отвечала! Как прижималась ко мне! Её губы были горячими, податливыми, она стонала в мой рот, а её пальцы путались в волосах. Я чувствовал её желание, оно было таким же ярким, как и моё. Она хотела меня. Она была моей!

Так какого дьявола потом произошло?! Почему её так задел мой вопрос? Вполне логичный, чёрт возьми! Если она так страстно отзывается на мои ласки, то почему всё это время строила из себя недотрогу?

Меня передёргивает от стыда за собственную несдержанность и злости на девчонку, которая прогнала меня прочь, хотя сама была готова отдаться прямо на полу прихожей!

Выдыхаю сквозь зубы и ещё раз оглядываю комнату. Голубые шторы, ваза с пионами... Точно. Марания. После произошедшего я, не помня себя от ярости, велел кучеру ехать к ней. Видимо, надеялся найти здесь утешение или просто хотел доказать себе, что я всё ещё желанный мужчина, а не жалкий попрошайка, вымаливающий ласку у лекарки-простолюдинки! Но Марания, разбуженная среди ночи, лишь сморщила носик, учуяв запах перегара, и велела слугам отвести меня, еле стоящего на ногах, в гостевую спальню.

С трудом поднявшись, нахожу свою одежду, аккуратно сложенную на кресле. Кто-то из слуг уже успел почистить камзол и штаны, что не может не радовать. Приведя себя в относительный порядок, выхожу в коридор и направляюсь в малую столовую, надеясь выловить кого-то по пути и велеть подать мне завтрак.

Не знаю, хочу ли я встретиться с хозяйкой дома после своей выходки, но выбора, впрочем, не остаётся. Едва я вхожу в комнату, сразу же натыкаюсь взглядом на Маранию. Она сидит за накрытым столом: красивая, изящная, в домашнем платье цвета чайной розы.

— Доброго дня, — произносит девушка, не отрывая взгляда от чашки в своей руке, когда я подхожу ближе.

— Доброго, Марания, — сажусь напротив, бросая жадный взгляд на кофейник. — Прошу прощения за вчерашнее вторжение. День был... тяжёлым. Как и вечер.

— «Тяжёлым»? — она чуть изгибает бровь, поднимая на меня взгляд. — Рейнар, ты явился ко мне глубокой ночью, едва держась на ногах, и от тебя разило, как от портового грузчика. Это немного не то поведение, которое я ожидала, учитывая, как часто ты балуешь меня своим вниманием… — последние слова буквально звенят от скрытого упрёка.

— Знаю, и мне правда жаль, — не выдерживаю и наливаю себе кофе. — Я перебрал. Такое больше не повторится.

Марания выдерживает театральную паузу: отставляет чашку в сторону и внимательно смотрит на меня, чуть наклонив голову набок.

— Я готова закрыть глаза на эту... слабость, Рейнар, — наконец произносит она. — Мужчинам свойственно искать утешение на стороне… Однако у меня есть вопрос, ответ на который мне нужен прямо сейчас.

Я вопросительно вскидываю бровь, делая ещё один глоток спасительного, обжигающего напитка, который постепенно унимает головную боль.

— Приём у герцога Тенебриса всё в силе? Или мне стоит начать подыскивать другого спутника, раз уж ты так занят своими «тяжёлыми днями» и ночными визитами… к бутылке?

Не знаю почему, но внутри прокатывается волна глухого раздражения. Марания, как истинная аристократка, всегда сдержана на эмоции. Она никогда не позволит себе излишней импульсивности, не станет кричать или возмущаться. И, конечно же, не станет выпытывать у меня истинные причины ночного срыва. За это я её и выбрал. Но почему же теперь это начинает меня так раздражать?

— Разумеется, всё в силе, — отвечаю чуть резче, чем хотелось. — Ты же знаешь, как много сейчас дел из-за прибытия делегации Вестара. Почти всё своё свободное время я провожу в Цитадели, но на приём к Лазару мы обязательно пойдём вместе.

На лице девушки тут же расцветает довольная улыбка, словно она получила заветное подтверждение, что её место рядом со мной всё так же незыблемо.

— Прекрасно, — мурлычет она, мгновенно сменяя гнев на милость. — Я как раз заказала новое платье у мадам Леру. Глубокий сапфировый цвет... Надеюсь, что ты подберёшь что-нибудь в тон, чтобы мы были самой эффектной парой вечера.

«Глубокий сапфировый цвет»...Эти слова заставляют меня подумать о совсем другой девушке, но я спешно прогоняю неуместный образ и киваю с вежливой улыбкой.

— Не сомневаюсь, что ты будешь неотразима, — произношу, поднимаясь из-за стола. — Прости, но мне пора. Эльварон наверняка уже рвёт и мечет из-за моего отсутствия. Не думаю, что ты будешь рада, если твоего спутника четвертуют где-то на задворках Цитадели…

— Конечно, Рейнар, — Марания милостиво кивает, вставая следом за мной.

Мы вместе подходим к дверям, и она протягивает мне свою руку. Я касаюсь губами прохладных пальцев, едва уловимо пахнущих цветочными духами, но это прикосновение не вызывает во мне ровным счётом ничего. Кажется, что всё, что я испытывал к Марании, сгорело в пламени совсем других чувств.

Покинув особняк, я сажусь в карету, которая уже ожидает у ворот.

— В Цитадель.

Экипаж трогается с места, а я откидываюсь на спинку, прикрывая глаза, но темнота не приносит облегчения — передо мной снова всплывают обрывки прошедшей ночи. Растрёпанные волосы, распахнутая рубашка, острые вершины груди, которые не давали мне покоя с Рейвохаля...

«Ты жалок, Рейнар».

Я со всей силы ударяю кулаком по мягкой обивке сиденья.

Эти женщины! Их логика — настоящий лабиринт без выхода!

Сама же виновата. Сама довела! Отвечала на поцелуй так, что я чуть рассудок не потерял, давала надежду, а потом вдруг вспомнила о гордости?

Ну и морова бездна с тобой, Лисса Крэйн.

Больше никаких ночных визитов. Никакой помощи. Никаких попыток сблизиться. Раз ты считаешь меня «грязным животным», то я избавлю тебя от своего общества. Отныне — только дело Покровителя.

Посмотрим, как быстро слетит с тебя эта спесь, когда ты столкнёшься с реальностью без моей незримой поддержки. Когда поймёшь, что в этом мире гордостью сыт не будешь, а проблемы имеют свойство накапливаться! Сразу после приёма у Лазара я расторгну контракт вольного наёмника. Ты и так получила сполна за всё, что сделала!

Я убеждаю себя в этом, упиваюсь своей злостью, как щитом, стараясь заглушить противное разъедающее чувство, пустившее корни где-то под рёбрами. Чувство, что я ещё пожалею о своём решении…

Лисса

Разлепить веки оказывается непосильной задачей. Они распухли и слиплись, что вполне ожидаемо, учитывая, какая истерика накрыла меня ночью. Результат, как говорится, налицо, в прямом смысле этого слова.

Я с трудом сажусь на кровати. Голова гудит, в теле слабость и ломота, а на душе — выжженная пустыня. Была бы моя воля, я бы спряталась обратно под одеяло и не вылезала оттуда ближайшие пару дней. Чтобы никого не видеть, не слышать и, главное, не вспоминать.

Но я не могу позволить себе такую роскошь.

Если я не явлюсь в Цитадель, это будет расценено как дерзкий прогул. А учитывая, кто именно устроил меня на это место, давать повод для увольнения сейчас — смерти подобно. Рейнар и так уже наверняка жалеет о своей «благотворительности». Не хватало ещё, чтобы он решил, будто я нарочно злоупотребляю его протекцией.

«Шевели ластами»,— приказываю себе, спуская ноги на холодный пол. —«Ты часами стояла у операционного стола, когда хотелось упасть в обморок, чтобы по итогу сообщить близким, что пациент не выжил. Что тебе эти душевные терзания и любовные разборки? Плюнь и разотри, как говорится. По крайней мере, побег в глухую деревню ещё никто не отменял…»

Умывание ледяной водой немного сбавляет отёк, но потухшие глаза в отражении зеркала буквально кричат: этой девице разбили сердце. Приходится хорошенько разозлиться на саму себя, чтобы убрать это выражение брошенной собаки.

На кухню я спускаюсь с опаской, на ходу пытаясь придумать правдоподобную отмазку и готовясь натягивать дежурную улыбку. Но, войдя, понимаю, что Кейден совсем не настроен на утренние беседы.

Он сидит за столом, механически размешивая ложкой кашу, к которой, по всей видимости, даже не притронулся. Взгляд сына расфокусирован и устремлён в одну точку, а брови сведены к переносице. Даже Блик, обычно требующий внимания или еды, сейчас тихо лежит у него в ногах, словно чувствуя настроение хозяина.

— Доброе утро, — произношу я осторожно.

Кейден вздрагивает и поднимает на меня глаза.

— Доброе утро, Лисса! Садись скорее, я тебе каши наложу, — восклицает он, и в его голосе так много наигранного энтузиазма, что я в ступоре замираю.

Кажется, кто-то увёл у меня прямо из-под носа роль «всё хорошо, ничего не случилось»!

— Ты, наверное, голодная! — продолжает тараторить Кейден, вскакивая со стула. — Я вот уже поел. Вкусно получилось, правда! И чай заварил, как ты любишь, покрепче...

Я смотрю на его суетливые движения, на напряжённые плечи и понимаю: он всё слышал... И сейчас изо всех сил старается делать вид, что ничего не произошло. Что его мать (пусть и названная) не рыдала полночи, а в их прихожей не было пьяного скандала. Он строит вокруг нас хрупкий купол «нормальности», чтобы защитить меня от стыда.

И от этого осознания к горлу подкатывает ком.

— Спасибо, Кейден, — выдавливаю я, когда он ставит передо мной тарелку с дымящейся кашей.

Он широко улыбается в ответ, но эта улыбка не касается его глаз, ведь в них затаилась тревога.

— Ты ешь, пока горячее! — подгоняет он меня. — А мне уже пора. Сегодня у нас снова важная тренировка, нельзя опаздывать.

Сын хватает сумку и, чмокнув меня в щёку куда-то в районе уха, пулей вылетает из кухни.

— Увидимся вечером! — доносится из прихожей, а затем хлопает входная дверь.

В доме воцаряется тишина. Блик, всё это время наблюдавший за представлением с философским спокойствием, тихо мрякает и трётся о мою ногу.

Я тяжело вздыхаю и решительно зачерпываю полную ложку каши. Душевные страдания — это, конечно, «прекрасно», но морить себя голодом из-за самовлюблённого идиота я не собираюсь. Я только начала набирать вес, перестав быть похожей на средневековую доску для стирки, и не хватало ещё скатиться обратно в дистрофию из-за какого-то мужика!

С каждой минутой вместо слёз и самобичевания во мне начинает закипать здоровая, горячая злость.

Да кто он вообще такой, чтобы я из-за него убивалась? Гад плешивый с недержанием и во рту, и в штанах! Явился посреди ночи, пьяный в дрова, и посмел предъявлять мне какие-то претензии? И это при том, что у него под боком есть официальная фаворитка — эта его идеальная Марания!

Значит, с ней он ходит под ручку на приёмы, а ко мне ломится по ночам? Да ещё и оскорбляет, приравнивая к продажной девке только потому, что я посмела общаться с другими мужчинами?

«Ну уж нет, Вельмонт»,— думаю я, с громким стуком ставя кружку с остатками чая на стол, от чего Блик аж подпрыгивает. —«Ты думаешь, после произошедшего я спрячусь в нору, как какая-то мышь? Не на ту напал!»

Я не чувствую себя виноватой за то, что полюбила его. Сердцу не прикажешь, но вот позволять вытирать о себя ноги я не позволю.

С этой секунды — никаких лишних взглядов, никаких смущений и, упаси боже, дружеских бесед наедине. Только работа. Он для меня больше не Рейнар, не спаситель и не мужчина мечты. Он — лорд Вельмонт, заместитель главы Тайной стражи, мой пока-ещё-работодатель. И точка.