Глава 18

Василиса так и сидела, прислонённая к крыльцу, как я её и оставила. Голова опущена, взгляд упёрся в пространство перед собой. Девушка почти не моргала, но и не плакала.

Я не знала, хороший это знак или наоборот. К тому же, подойдя и склонившись к ней, я поняла, что она смотрела ровно на мёртвого насильника. Хотя и не уверена, что видела его.

– Васенька, идём, – произнесла я ласково, как обратилась бы к ребёнку или душевнобольному.

Она не реагировала. Я закинула её руку себе на плечи и подняла. Маша пристроилась с другой стороны. Вместе мы повели Василису в баню. Она почти не держалась на ногах. И всё время норовила обмякнуть, словно медуза, выброшенная на берег во время шторма.

Мы завели девушку сразу в помывочную. Я не была уверена, что смогу ещё раз её поднять. А сама Василиса не подавала признаков жизни. И после того как её опустили на лавку, прислонив к стене, начала заваливаться набок. Пришлось задвинуть в угол, чтобы не упала.

Я не понимала, что именно с ней происходит. Руки у Васи были ледяными, лицо начало опухать от побоев. Если на улице она ещё реагировала, плакала, даже меня узнала, то сейчас стала словно и неживая.

Ей нужна медицинская помощь. Я не знаю, как сильно её избили. Если началось внутреннее кровотечение, Вася просто умрёт у меня на руках.

Я готова была разрыдаться от бессилия. И злости на себя. Слишком долго думала, собираясь с духом. А должна была сразу спешить на помощь, не ожидая, когда двое французов уедут.

Сейчас, когда Вася безвольной куклой сидела в углу, прежние доводы разума оказались бессильны. Неужели я её потеряю?

– Кати, ты что, плачешь? – малявка вдруг оказалась рядом, сначала дёргая мою руку, а затем обхватила, прижалась и тоже начала всхлипывать.

Нет, так не пойдёт.

Я утёрла слёзы и прогундосила:

– Не реви! В бане и так сыро.

– А ты? – малявка посмотрела на меня, пытаясь по выражению лица угадать моё настроение, готовая повторить его. Для неё я тоже была якорем, за который Мари цеплялась.

– Я придумала для тебя задание и размышляю, справишься ты или нет.

Я лукавила. Задание ещё не придумалось, но Машу нужно отослать, пока я буду раздевать Василису. Не хочу, чтобы малявка видела, что с ней сделали. И ещё больше не хочу, чтобы начала задавать вопросы.

– Какое задание? – нетерпеливо затеребила меня Мари, которая ещё по-детски быстро, почти мгновенно переключалась. От готовности расплакаться до разгоревшегося в глазах любопытства прошло несколько мгновений.

Какое задание? Это хороший вопрос. Именно сейчас, когда требовалось быстро соображать, в голове булькал кисель.

Подумав о киселе, я вдруг почувствовала, как сильно хочу есть. Мы ведь так и не позавтракали с Марусей, а уже пора обедать.

– Мне нужно, чтобы ты сбегала в погреб, принесла картошки и кусок сала. Но я не уверена, что ты сможешь достать ключ и открыть дверь.

– Смогу, смогу, – девочка едва не подпрыгивала, радостная, что ей доверили такое непростое дело.

– Уверена?

– Уверена!

– А сможешь закрыть и положить ключ обратно в тайник?

– Смогу!

– Ладно, давай проверим, – снисходительно произнесла я, добавляя: – Если не сможешь, возвращайся, я сама схожу, а ты посидишь с Васей.

– Я смогу! – Мари возмутилась на моё недоверие.

– Ну тогда выбери ещё что-нибудь к картошке с салом, хорошо? Подожди!

Я едва сумела остановить малявку, решительно отправившуюся за добычей. Даже почувствовала, как уголки губ слегка раздвигаются в улыбке, до того потешно она выглядела.

– Мешок тебе соображу, в руках много не унесёшь, – я легонько коснулась пальцем её носа.

Вместо мешка приспособила льняную наволочку. Видно, барин любил вздремнуть на софе после баньки, поэтому всё держали наготове.

Я вдруг подумала, что баню ставили так далеко от остальных построек, боясь пожара. А получилось ровно наоборот – баня уцелела именно потому, что расположена на отшибе.

Может, это и есть та самая мелочь, которой стоит порадоваться, чтобы не погрузиться в беспросветный мрак? Сейчас такие маленькие радости нам жизненно необходимы.

Я проводила взглядом Марусю, уверенно направляющуюся к саду с перекинутой через плечо наволочкой. Мой маленький якорь, моя опора, моя надежда.

– Будь осторожна, Мари, – прошептала, прежде чем закрыть дверь.

Затем по-хозяйски оценила комнату. Застелила софу свежим бельём и подкинула в печь ещё дров. А потом сняла платье, оставшись в сорочке. Понизу тянулась грязная бахрома с зелёными следами от травы. На подоле заскорузла кровь.

Увидев тёмное пятно, я содрогнулась от омерзения. Стянула сорочку и быстро бросила в топку.

Тело у крыльца я почти перестала замечать, потому что мозг перестроился, сохраняя мне разум. Но эта кровь на подоле… Если она попала на сорочку, значит, и на платье тоже есть. Его я даже не стала разглядывать, так комом и отправила в печь.

Меня била крупная дрожь. Голова кружилась. Пришлось опуститься на пол, чтобы не упасть.

Сегодня я стала убийцей. Лишила человека жизни. Я могу тысячу раз повторять себе, что француз – враг, насильник, он заслужил смерть. Это ничего не изменит.

Однако долго предаваться самобичеванию я не могла, не имела права. Василиса нуждалась в моей помощи. Я поднялась, чувствуя, что дрожь и головокружение прошли. Порывшись в шкафу, нашла чистую сорочку, надела и отправилась в помывочную.

О том, что стала убийцей, подумаю позже.

Сейчас не время себя жалеть.

Вася сидела в прежней позе и с прежним выражением лица. То есть вообще без выражения.

Я выбрала самую большую шайку, застелила её простынёй и начала заполнять водой из бака. Она ещё не нагрелась и была едва тёплой. Но я решила, что так даже лучше. К тому же на улице по-летнему светило солнце.

Когда я начала снимать с неё платье, Вася дёрнулась назад. Ударилась о стену и замахала руками, отбиваясь. А ещё завыла, страшно, на одной ноте.

Мне и самой хотелось выть, наблюдая это. Но я переждала с минуту и попробовала ещё раз.

– Вася, это я, барышня, Катерина Павловна. Я хочу помочь. Давай снимем платье и искупаем тебя, хорошо?

Девушка начала раскачиваться, не отвечая. А я продолжила говорить, надеясь, что мой голос её успокоит. Это сработало. Вася действительно позволила раздеть себя. Но стоило замолчать на мгновение дольше, чем нужно, чтобы набрать воздуха, как она вновь начинала раскачиваться, издавая при этом низкий утробный звук. То ли стон, то ли рык.

– Вот так, осторожно, – я усадила её в шайку. Она подтянула ноги к груди, помещаясь в ней полностью.

Я поливала её водой и говорила, говорила. Очень скоро слова закончились. Тогда я начала читать стихи. Все, какие знала. Безостановочно. Как оказалось, школьная программа намертво осела в памяти. Кроме самих стихотворений, я вспоминала биографию поэтов.

Это помогало отвлекаться от вида ссадин и кровоподтёков на молочной коже. Даже длинные волосы, которые, намокнув, оплели тело Василисы, не могли скрыть все побои.

Насильники обошлись с ней очень жестоко. Я не понимала необходимости так избивать. Это всего лишь молоденькая девушка. Что она могла против троих взрослых мужчин…

Вода почти сразу помутнела, стала грязно-розовой. Её бы сменить, но трогать Василису я не решилась.

В процессе поняла, что у нас нет мыла.

– Вась, посиди минутку, я сейчас вернусь.

В предбаннике на полке стояли какие-то горшочки. Я направилась к ним. Все были закрыты вощёной бумагой, аккуратно завязанной бечевой. Подписей я не нашла, поэтому пришлось открывать по очереди и проверять.

Но не вышло. Из помывочной раздался плеск воды и тот самый утробный вой. Я захватила горшочки, сколько смогла, и бросилась обратно, уже на ходу начиная успокаивать Васю.

Она не позволяла ни отойти, ни замолчать. Так и продолжала читать ей стихи и поливать водой, попутно открывая горшочки. Думаю, это было мыло или шампунь домашнего производства. Всё приятно пахло, но плохо мылилось.

Я выбрала нежный аромат чубушника, нанесла мыльный раствор на волосы Василисы и начала осторожно массировать ей голову, напевая колыбельную из детской передачи.

Когда я наконец подняла её на ноги и завернула в большую льняную простыню, девушка окончательно затихла, позволяя мне передохнуть. Я усадила её на софу, замотала волосы второй простынёй. А затем уговорила лечь.

Василиса свернулась калачиком и мгновенно уснула. По крайней мере, я надеялась, что это сон, а не обморок. Дыхание вроде ровное, пульс тоже. Большего сделать я не могла, поэтому укрыла её и оставила отдыхать.

Сама вышла на улицу и натянула простыню на тело француза. Хотелось посидеть спокойно, не видя торчащих из-под камзола ног.

Мне нужно было подумать.

Вскоре вернулась довольная Маруся. Она отлично справилась с задачей.

– Ну-ка, посмотрим, что ты нам принесла, добытчица, – я забрала наволочку у гордой и чумазой малявки.

В мешке обнаружились несколько картофелин, завёрнутое в тряпицу сало и… банка с вишнёвым вареньем. Я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. Ну конечно, к картошке с салом варенье подходит лучше всего.

– Ты молодец! – погладила Машу по растрепавшимся волосам. – Добыла нам отличный ужин.

Девочка просияла, гордая своей значимостью.

– Я сейчас закину картошку в печь, чтобы испеклась в углях, а ты раздевайся. Вымоемся, как следует, пока вода тёплая.

Маруся послушно начала стягивать мальчишескую одежду, порядком измазанную землёй, травой и ещё какими-то пятнами, происхождение которых я не хотела знать.

– Вася умерла? – спросила малявка очень спокойным голосом, будто смерть была чем-то само собой разумеющимся.

– Конечно, нет! – я возмутилась, испугавшись её реакции. Она не должна быть такой равнодушной. – Вася просто спит.

– Понятно, – отозвалась девочка, стягивая рубашку.

– Неужели тебе не будет жалко, если Вася умрёт? Или я, – может, это был запрещённый приём, но мне хотелось расшевелить малявку. Увидеть её эмоции.

Грусть, печаль, сожаление. Что угодно, лишь бы не это спокойное равнодушие.

– Ты не можешь умереть, – заявила она.

– Почему?

– Потому что ты должна тогда найти моего папА. Я же не могу жить сама. Я ещё маленькая.

Я хмыкнула, не в силах противостоять железной логике.

– Почему не можешь? Вон, ты сегодня добыла еды и себе, и мне с Васей. Сама раздеваешься. Если и волосы сама расплетёшь, а потом оденешься, значит, уже большая.

Мари остановилась. Мои соображения ей не понравились. Ведь это означало, что я могу умереть. Увидев, как задрожали её губы, я вмешалась.

– Но мы всё равно найдём твоего папА, обещаю.

– Слово чести? – спросила она с уморительно серьёзным видом.

– Слово чести, – подтвердила я. – Сейчас пойдём мыться, и ты мне расскажешь о папе.

О папе Маша рассказала многое.

Что он большой и сильный. Подкидывает её высоко в воздух и ловит на лету. Ещё он рассказывает сказки, в основном про хитрого солдата и его армейскую жизнь. Поёт колыбельные, но выходит очень смешно, потому что папа петь не умеет.

В общем, я поняла две вещи: Мари любила отца и, скорее всего, он был военным, потому что появлялся редко. Девочку воспитывала мадмуазель Лебо.

Информация важная, но совершенно ничего не дающая.

– Как зовут твоего папу?

– Папа, – Маруся посмотрела на меня с таким изумлением, словно я не знала элементарной вещи.

Действительно, как ещё могут звать папу?

– А где твоя мама? – я не могла не спросить.

– На небе, – спокойно ответила Маша, пожав плечами.

Я не успела ужаснуться её равнодушию. У девочки вдруг переменилось выражение лица.

– Хочешь, расскажу секрет? – спросила она.

– Хочу, – я закивала, пытаясь понять, чем Мари поделится.

Малявка подошла ко мне, показала, что нужно наклониться, и сообщила шёпотом:

– Я думаю, что моя мама умерла. Мадмуазель Лебо говорила, что мама на небе, потому что думала, что я буду плакать. Я ведь маленькая, а маленькие плачут, когда мама умирает.

От этого признания по коже побежали мурашки. Я обхватила её, маленькую, тёплую, настоящую и ужасно серьёзную в своих рассуждениях. Прижала к себе, тщетно пытаясь сдержать слёзы.

И в этот момент явственно осознала, как много значит для меня эта девочка. Она не просто стала якорем, за который я ухватилась, чтобы удержаться, не потерять саму себя. Она стала моей дочерью, моим ребёнком. И мне ужасно не хотелось её отпускать. Хотелось оставить с собой, всегда быть с ней рядом, и чтобы она звала меня мамой.

Если бы я могла обеспечить ей безопасность и достойную жизнь. Но я потеряла свою усадьбу, своих людей. У меня не было плана дальше, чем на один день вперёд.

Поэтому мой долг – найти отца малявки, чтобы он позаботился о ней лучше, чем смогла я.

– Почему ты плачешь? – Мари уловила дрожь в моём теле.

– Потому что я очень люблю тебя, – шмыгнула носом.

– А так разве бывает? – удивилась девочка.

– Бывает, ещё как бывает, – я усмехнулась, хотя мне вовсе не было смешно.

Малявка снова показала, чтобы я наклонилась. И громко прошептала прямо в ухо:

– Я тоже тебя люблю, Кати.

Торжественность момента слегка подпортила щекотка от её дыхания. Я дёрнула плечом и засмеялась. Защекотала в ответ.

Мылись мы долго, плескаясь водой, дурачась и радуясь. Мы были живы, мы были друг у друга. Это весомые поводы для радости.

Потом мы ели картошку, подгоревшую с одного бока, несмотря на то, что я положила её у самой дверцы. Закусывали салом. А ещё развели варенье тёплой водой и пили, оставляя напоследок самое вкусное – сладкие ягоды.

Васю тоже удалось напоить таким компотом. После чего она вновь провалилась в сон.

– Мы будем здесь жить? – поинтересовалась Мари, когда мы сидели на крыльце после еды в длинных рубашках. Малявка тонула в своей и постоянно поддёргивала подол, тянущийся за ней шлейфом.

Солнце уже клонилось к закату. Его колыбель из розовых облаков обещала холодную ночь.

Я покачала головой, думая, что всё-таки нужно оттащить тело француза подальше. Вдруг мы когда-нибудь вернёмся. Разложившийся у крыльца труп не добавит живописности пейзажу.

– Мы уйдём утром, – ответила Маше.

– Куда?

– Пока не знаю.

– Почему мы не можем жить здесь? – закапризничала малявка.

Я её понимала – еда, вода, крыша над головой. Убрать труп – и вообще сказка. Однако остаться мы не могли.

– Те двое, что уехали, могут вернуться, чтобы проверить, что стало с их товарищем.

– А мы бросим его в реку, – выдвинула Мари дельное предложение. – Они подумают, что он тоже уехал.

– Они найдут здесь нас, – я вздохнула. Нам и так очень повезло, что никто не явился на дым затопленной бани. – Маш, это очень нехорошие люди. С ними нельзя пересекаться. Мы бы ушли уже сейчас, но Вася пока не может идти.

– А завтра сможет? – с детской непосредственностью малявка озвучила мой главный страх.

– Не знаю, – я ответила честно. – Завтра увидим. Но, если не сможет, что-нибудь придумаем. В погребе спрячемся, например. Там, правда, холодно…

Мы помолчали некоторое время. Я думала о том, что погреб – это хороший вариант. Там крепкая дверь, и снаружи не будет видно, что внутри кто-то живёт. Только как выдержать постоянный холод? Костёр не разведёшь. Даже если мы найдём достаточно целых одеял, спасут они нас от простуды?

– Пойдём искать моего папу? – предложила Мари.

– Что? – я слишком глубоко погрузилась в размышления и не сразу услышала.

– Утром, ты сказала, что не знаешь, куда нам идти. Пойдём искать моего папу.

– Отличный план! – я взлохматила ей уже подсохшие волосы и вздохнула. – Маш, иди внутрь, побудь с Василисой. Мне нужно кое-что сделать.

Малявка уловила мой изменившийся тон и вернулась в баню. Я закрыла дверь. Повернулась к накрытому простынёй телу. Надо было сразу его убрать, а потом уже мыться. Сейчас прикасаться к мёртвому насильнику хотелось ещё меньше. Но я заставила себя подойти. Не снимая простыни, нащупала его руки и потащила к реке.

Да, следовало сделать это сразу!

Я умоталась уже после нескольких шагов. Может, легче будет, если переложить его на простыню и тянуть за неё? Я представила, как француз станет мотылять по ухабам голым задом или ещё хуже – передом. Содрогнулась и продолжила тащить.

Когда солнце скрылось за лесом, я наконец столкнула его с высокого берега. Судя по глухому звуку, тело упало на землю. Видно, русло летом пересыхает. Было уже слишком темно, чтобы рассмотреть, и я решила, что утро вечера мудренее. Завтра гляну и решу – тянуть до воды, прикрыть ветками или оставить как есть.

В баньке горел огонёк. Пока меня не было, Маша зажгла фонарь.

– Я боюсь, когда одна и темно, – начала она оправдываться, едва я вошла.

– Ничего, ты молодец, – сама виновата, что бросила ребёнка одного.

Я сходила в помывочную, смыла с себя липкое ощущения прикосновения к мёртвому телу. И почувствовала, как становится легче.

– Давай спать, – предложила Марусе.

Мы легли на широкой лавке. Малявка – у стены, я с краю, подставив стулья, чтобы не свалиться. Было неудобно, твёрдое дерево чувствовалось каждым ребром и плечом, а ещё коленом. Но я заставила себя расслабиться. Ведь главное, что мы спим в тепле.

Услышав сопение Мари, я тоже начала проваливаться в дрёму.

Чтобы проснуться от оглушительного треска ломаемой двери.