Глава 30

Шла медленно, чувствуя, как давит на спину каждое поленце. По пути внимательно разглядывала здания, стараясь запоминать ориентиры, чтобы не заблудиться.

Вот у этого дома фасад густо посечён пулями или осколками. Судя по тёмным пятнам, здесь случилось что-то нехорошее. Я зябко пожала плечами и ускорила шаг. Тут окна забиты досками, может, выбили, а может, хозяева уехали подальше от войны.

Не считая подобных следов проезда неприятеля через город, в остальном жизнь текла своим чередом. Говорят, человек способен приспособиться ко всему. Вот и дорогобужцы привыкли, что поблизости идут боевые действия, звучат выстрелы и периодически пахнет картечью.

Да, стало сложнее, да, опаснее, но всё равно надо жить, никуда не денешься. К тому же в душе русского человека всегда теплится надежда, что вот-вот неприятный виток истории закончится. Жить станет лучше и веселее. Надо только немножко перетерпеть. Вот мы и терпим, чуть-чуть же надо. А там, глядишь, уже и приспособились, что жизнь такова. И наступившее улучшение тогда кажется неожиданным, радостным и светлым. Настоящий подарок свыше.

Ведь нам для счастья много не надо.

Рынок оказался небольшим, но шумным. Образовался он здесь явно стихийно. Не было ни прилавков, ни крытых павильонов. Большинство располагалось со своими вещами прямо на земле. Лишь немногие продавцы стелили тряпицы, раскладывая поверх товар, и совсем единицы принесли с собой ящик или табуретку, чтобы покупателю было удобнее рассмотреть.

Я решила сначала пройтись вдоль ряда, прицениться. В больнице так и не представилось случая узнать, что и сколько стоит.

Однако люди стояли хмурые, неразговорчивые. На мои вежливые вопросы отвечали неохотно, а то вовсе игнорировали, сходу распознавая мою неплатёжеспособность. Изредка предлагали обмен своего товара на дрова. Один раз я даже подумывала согласиться. Когда женщина предложила старенькие детские ботиночки, как раз Машкиного размера.

Не знаю, что меня насторожило. То ли неожиданная улыбчивость женщины, то ли излишняя суетливость. Она мне не понравилась. Внутри возникло неприятное чувство, что меня обманывают. А полчаса спустя разразился скандал, когда купившая ботиночки обнаружила дыру в подошве, кое-как заделанную, чтобы не бросалась в глаза.

Я бы не смогла так громогласно отстаивать свои права и бороться против обмана. Поэтому молча порадовалась, что прошла мимо хитрой бабы.

Увы, но даже в такие тяжёлые времена, когда всем стоит сплотиться и держаться вместе, одни люди обманывают других и наживаются на этом.

Так особо и не разобравшись в местном ценообразовании, я дошла до конца ряда, выбрала место посуше и сняла наконец вязанку со спины. Мышцы тут же заныли. Надо было хотя бы плечо менять.

Стояла я недолго. Почти сразу подошёл седой, хорошо одетый мужчина и предложил за мою вязанку двадцать копеек. Почти тут же его оттеснила крупная дама и попросила продать четыре поленца по копейке за штуку.

– По какой ещё копейке! – возмутился мужчина. – Что ты девке голову морочишь, дура-баба?!

– А ты не морочишь, старый болван?! – возмутилась женщина. – Небось и рубля не дал! А дрова нынче дороги, нет дураков по лесам шататься!

Они начали переругиваться, а затем и кричать друг на друга. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу и не зная, что мне делать. На нас начали показывать пальцем.

– Уважаемые, вы не могли бы ругаться в другом месте? – попыталась вмешаться. – Или покупайте дрова, или уходите!

Однако перекричать спорщиков не удалось. Тогда я подхватила вязанку и сама перешла на другое место. Оба несостоявшихся покупателя этого не заметили. Они были похожи на бывших супругов – слишком много желчи из-за накопившихся обид.

Я поняла только, что оба предложили слишком низкую цену. И за мою вязанку можно просить больше одного рубля. Вот только – насколько больше?

Я встала рядом с бабушкой, продававший последний урожай со своего огорода. Невысокая, скромная и молчаливая. Кажется, я подсознательно остановилась именно с ней рядом, устав от склочных разборок.

– Извините, вы не можете подсказать, сколько примерно стоят мои дрова? – спросила, заметив, что старушка искоса меня разглядывает.

– Чего ж не могу, очень даже могу, больше трёхрублёвки не выручишь и не надейся. А вот когда морозы вдарят, то и за шесть хватать будут, коли хранцуза не погонят ещё. В лес ходить нонче опасно. Мужики в большие артели сбиваются и всё ровно опушки ток рубят. А опушки, они раз-два и кончатся. Под Рождество даже малую вязанку, как твоя, и по десять рублёв заберут.

– Спасибо, – я не ожидала от старушки столь подробной раскладки.

Значит, на стоимость дров влияет сезонность и количество французов в лесах. Чем холоднее, тем выше цена. Всё логично, только деньги мне нужны сейчас.

– Ты б сменяла дровишки свои на еду и что тебе надобно. Так-то оно надёжнее будет, – посоветовала она.

Бабушка вызывала доверие, и я поделилась своими сомнениями.

– Я хотела, но меня обмануть пытаются. Чуть ботинки дырявые дочери не взяла. Я совсем не разбираюсь в ценах.

– А-а, так ты с господских, то-то и слышу, речь не нашенская, больно учёная. Вашему брату сейчас туго приходится, небось?

– Туго, – кивнула я. – Вот и думаю, отдам деньги горничной, пусть она продукты купит.

– А что ж саму продавать не отправила? – удивилась старушка.

– Она болеет ещё, ей осколком плечо порезало. Доктор запретил тяжести носить.

Бабушка посмотрела на меня как на умалишённую. Но спросить не успела. Отвлекла покупательница, заинтересовавшаяся ценой на овощи.

– Катерина Павловна, здравстуйте? Что вы здесь делаете?

Я повернулась на голос и почувствовала, как на одно долгое мгновение застыло сердце, чтобы потом забухать с утроенной силой.

– Дрова продаю, – выскочило, прежде чем успела подумать. – А вы что?

– А я… – гусар задумался на долю секунды и продолжил: – За дровами пришёл. Кончились. Продадите?

– Три рубля, – с вызовом объявила я максимальную цену, надеясь, что гусар уйдёт.

Его имя вылетело из головы, но моя реакция никуда не делась. Этот мужчина привлекал меня. Среди войны, голода и разрухи. Я бы даже, наверное, посмеялась, если б это происходило не со мной.

– Согласен, – неожиданно ответил гусар и полез за пазуху.

Мундир на нём уже был другой. Новый, чистенький, с блестящими пуговицами. Лосины обтягивали длинные ноги с развитой мускулатурой, и я старалась не пялиться. Было трудно, поскольку приходилось контролировать весь организм одновременно.

Глаза, чтобы смотрели, куда нужно, а не туда, куда тянула взгляд неведомая сила. Мысли, чтобы не разбегались, генерируя ненужные фантазии. Пальцы, чтобы не дрожали, принимая синюю ассигнацию.

Да и всю кожу, которая покрылась мурашками, ощущая его присутствие каждой клеткой.

Я сосредоточилась на купюре, разглядывая её чересчур внимательно, чтобы отвлечься оттого, что происходило со мной.

Она была крупнее привычных мне и, скорее, похожа на какое-нибудь заявление, а не на деньги. Напечатанный текст, подписи и цифры.

«Объявителю сей государственной ассигнаціи платитъ ассигнаціонный банкъ пять рублей ходячею монетою 1812 года», – прочитала я. И рядом слово «Пять», выделенное крупнее.

– Что это?

– Пять рублей, – ответил гусар, – трёхрублёвки закончились.

Я осознала свой главный промах. Я ведь понятия не имела, как выглядят деньги этого времени. Надо было идти с Василисой. Или внимательнее изучать бонистику в институте.

Моё знакомство с купюрой затянулось. Я подняла взгляд, встретилась с тёмными глазами гусара и сморозила:

– Она не фальшивая?

– Что вы, сударыня! Обижаете! Неужто образованный человек не отличит наполеоновскую подделку от настоящей ассигнации?

К счастью, он обиделся не на то, что я фактически обвинила его в использовании фальшивых денег. Что до меня дошло, когда уже слова сорвались с языка.

– Вот смотрите, – гусар приблизился, склонился ко мне и указал пальцем в текст, – эти делают ошибки в словах «государственной» и «ходячею». А здесь они написаны правильно. Да и подделывают французы больше двадцать пять и пятьдесят рублей, пятирублёвка – слишком мелко. А фуража армии требуется много.

Он говорил, объясняя, как отличить настоящую ассигнацию от поддельной, но я почти не слушала. Точнее слушала звук его голоса. Смотрела, как двигаются губы. А ещё вдыхала запах. Мужской, притягательный – кожа, железо, горечь порохового дыма и странным образом тот самый мыльный раствор, что приготовила нам Василиса.

– Теперь видите, Катерина Павловна? – спросил он.

Однако я совершенно потеряла нить. Опустила взгляд на купюру, на которой почти соприкасались наши пальцы. В глаза бросилось слово «пять».

Точно, он дал мне пять рублей вместо трёх.

– У меня нет сдачи, – выдохнула я.

– Помогите донести дрова до дома, и два рубля – ваши, – он даже не задумался.

Это предложение меня остудило. Мужчина, который просит женщину таскать вместо него тяжести, пусть и за деньги, не может мне нравиться.

Вот и хорошо! Перестану пускать на него слюни и заработаю пять рублей – двойная выгода.

– Вы далеко живёте?

– На Гусинской, в доме вдовы Свешниковой, – ответил он.

Я покивала, как будто знаю, где это. Главное, чтобы меня одну не отправил, потому будет дрова свои по всему городу искать. Или меня с пятирублёвкой. Купюру я сложила и сунула во внутренний карман жилетки. Не то чтобы думала, что он заберёт обратно, просто уже считала своей. Отдам Васе, пусть сама покупками занимается. Мне это дело доверять нельзя.

– Ну идёмте?

Я нагнулась, чтобы поднять вязанку, однако гусар меня опередил. Перекинул бечёвку через плечо, прямо поверх своего новенького мундира и пошёл вперёд.

– Простите, – я засеменила следом. – Вы же сказали, что я должна помочь вам нести дрова.

Он обернулся и произнёс без следа улыбки:

– Вот и помогайте, следите, чтобы не рассыпались.

Серьёзно? Я попыталась нагнать гусара, чтобы убедиться, что он не шутит. Однако едва поспевала за широкими мужскими шагами.

А Гусинкая оказалась минутах в пятнадцати от рынка. Сама бы я дрова сюда не донесла, но их покупатель даже не запыхался. Идя за ним следом, сложно было не пялиться. Поэтому я дождалась, когда он сбавит шаг, догнала и пошла рядом.

Похоже, гусар не возражал, поскольку не стал требовать, чтобы я продолжала следить за дровами. Кажется, он вообще придумал эту причину, чтобы не требовать у меня сдачу. Очень благородно. Хотя от понимания этого мне стало неловко. Мы практически не знакомы. Я даже имени его не знаю. А спрашивать было неудобно, особенно после того, как он представился.

Поэтому я молчала и рассматривала городскую архитектуру. Сейчас такие дома – редкость. Если и остались, обычно в плачевном состоянии, получившие статус памятника, но никому не нужные.

А здесь они выглядели жилыми и живыми. На крышах дымили трубы. За окнами то и дело мелькали силуэты людей.

Неожиданно пахнуло водой.

– Здесь озеро? – удивилась я.

– Река. Днепр, – ответил гусар и задал свой вопрос: – Вы не местная?

– Нет, то есть да! – я спохватилась. – В смысле я жила в усадьбе, это несколько дней пути от Дорогобужа.

– Французы? – это было скорее утверждение, чем вопрос.

Я кивнула.

– А ваши родные?

Ответа на этот вопрос я не знала. Был ли у Екатерины Повалишиной кто-то кроме отца?

Гусар принял молчание за ответ и не стал настаивать.

– Мы пришли, – произнёс он спустя минуту и указал на трёхэтажный дом, выкрашенный в розовый цвет.