Глава 13

– Арен, очнись, – натягиваю второй чулок и расправляю подол. – Нам пора идти.

Он с хищной грацией перетекает из кресла ко мне и обнимает, окутывает крыльями, мурлычет:

– Лера, давай сбежим. – Утыкается в шею, опаляя горячим дыханием. – Две недели вдвоём, м-м… и столько всего можно будет сделать… Ур-р-р…

Пальцы скользят по спине в широком вырезе платья. Жар прокатывается вдоль позвоночника, разливается по щекам. Мелкая дрожь пробивает меня, тянет крепче прижаться к Арену. Мотаю головой, стараясь избавиться от наваждения:

– Зачем торопиться?

– Хочу успеть, пока ты ласковая. А то вдруг передумаешь.

– Не переживай, я поняла, что мне не стоит на тебя обижаться, что каждый может… – Поглаживаю прохладный бархат его камзола, – может не подумать о чувствах другого, неправильно всё воспринять. Лучше расскажи, как ты смог так быстро договориться со своим мечом?

– Сказал, что сражаться вместе со мной за благо страны и семьи – его долг.

– И всё?

– Да. А у тебя какие-то сложности?

– Одна почти не сложность, одна сложность и одна невероятная сложность. Но не будем об этом, нас ждут твои родители.

– Ур-р-р. – Арен прихватывает зубами основание шеи. От урчания и прикосновения зубов внутри зарождается дрожь, отдаётся под коленками. – Ур-р-р…

Вздрогнув, Арен отстраняется.

– Что случилось? – всматриваюсь в его мерцающие золотом глаза.

– Отец требует явиться к маме и уверить её, что вчерашний рейд обошёлся без моих ранений. Идём. – Он тянет меня к окну, я едва успеваю накинуть туфли. – Так быстрее.

Через окно?! Это… это… так и правда быстрее! Первым выскальзывает Арен, зависает на огромных золотых крыльях, а за ним из окна выпрыгиваю я и взмахиваю своими. Ветер подбрасывает меня вверх, но я справляюсь с упрямым потоком. Арен жестом указывает направление.

Мы в два счёта оказываемся у одного из окон дворца, наши отражения мелькают между сверкающими печатями защитных чар. Арен распахивает створку и жестом предлагает мне влететь первой. Это отдаёт безумием, но я ступаю на подоконник и, складывая крылья, спрыгиваю на паркет.

– Доброе утро, – приветствую императора и Ланабет. Она почти неузнаваема в роскошном бирюзовом платье и золотой полумаске из кружева, сильно уплотнённого на глазах. В высоко забранных волосах сверкают заколки-бабочки. Между Ланабет и сидящим рядом императором циркулируют мощные золотые потоки.

– Как спала, мама? – Арен, складывая крылья, запрыгивает следом, а за ним на пол шмякается Пушинка.

– Спасибо, Арен, замечательно. – Ланабет протягивает руки. Он опускается перед ней на колено. Тонкие пальчики скользят по его лицу, плечам. – Не могу поверить, что ты уже такой большой. Ты точно не пострадал?

– Мама, я уже бронированный.

Она с улыбкой поглаживает его по щеке.

– Валерия, – протягивает руку ко мне. Я сжимаю её тёплые мягкие пальцы. Ей не только магию восстановили, но и косметические процедуры провели: по рукам ни за что не скажешь, будто она когда-то работала. На этот раз она просит: – Позволь коснуться твоего лица.

Её прикосновения – как трепетные касания крыльев бабочки. Она пахнет сандалом.

– Ты красивая… – улыбается Ланабет. – Это хорошо. Для драконов избранные и так всегда самые красивые, а вот подданные более придирчивы и рядом со своими правителями предпочитают красавиц.

Карит чутко наблюдает за ней, ловит каждое слово, жест. С облегчением нахожу, что он смотрит на неё более влюблённо, чем когда-то на Заранею. А Заранея… кажется, она копировала Ланабет.

– А это, как я понимаю, твой симбиот, – Ланабет протягивает руки к приближающейся Пушинке. Та тыкается мордой в ладонь. – Какая огромная.

Пушинка дёргает ушами, золотые кисточки ярко вспыхивают.

– Да, и очень прожорливая, – произношу я, потому что Пушинка прижимает хвост к колену императора и самым наглым образом впитывает исходящее от него золотое свечение.

Сверкнув на меня глазом, она укладывается в ногах императорской четы, а довольно улыбающийся Арендар приносит из угла софу, на которую утягивает меня повелительным жестом. Я даже охнуть не успеваю. Он пробегается пальцами по боку и прижимает к себе.

– Мама, как ты жила всё это время? Как спаслась? Ведь Киндеон закрыли за агрессивное отношение к одарённым.

– Я попала туда не одарённой, – Ланабет разводит руками и тут же опускает пальцы в ладонь Карита. – Но спасло меня не это.

Ланабет нервно взмахивает рукой над глазами.

– Заранея не собиралась меня убивать, только обезвредить. И я, конечно, ничего такого не предполагала, когда пошла вместе с ней осмотреть новые лаборатории. Уже потом сообразила, что действовала не совсем по своей воле, но тогда мне казалось, что я рада проверить вместе с Заранеей её начинание. Мы изучали подземный зал, экранированный с запасом на самые дерзкие эксперименты, Халанхар принёс нам вина. Даже когда тело парализовало, а он накинул на брачную метку нитяной браслет-глушитель, я не испугалась. Мне всё было безразлично, я спокойно лежала на алтаре и не могла пошевелиться.

Мороз по коже от её слов и вспышек воспоминаний: я лежала на том же алтаре и ничего не могла противопоставить Заранее. Арен крепче обнимает меня, спасает от внутреннего холода.

– Запечатывая меня, Заранея объяснила, что я должна жить. Показала амулет, велела беречь его, ведь он будет защищать меня от болезней и дурных людей, потому что сама я этого сделать не смогу. Обещала, что с ним я буду неприкосновенна, и меня ждёт долгая, возможно, даже счастливая жизнь. А потом я уснула.

Император сжимает пальчики Ланабет, она нежно улыбается ему.

Но почему Заранея не предлагала амулет мне? Моя долгая жизнь ей не нужна? Во времена избавления от Ланабет требовалось ещё много времени для дальнейших интриг, а сейчас Культ в такой силе, что Заранея просто не утруждалась заботой обо мне? Или собиралась отправить меня в более дружелюбный мир? Может, на Землю?

– Проснулась я на траве и некоторое время не понимала, почему не вижу.

Рука Арена сжимается в кулак. Накрываю его ладонью, поглаживаю.

– Раны были залечены, – Ланабет пробегается пальчиками по скуле. – Амулет висел на мне. В кармане были монеты, в сумке – еда. Рядом лежала трость. Я пыталась понять, что случилось. Но тогда трудно было думать о Заранее плохо, я её любила.

Она как-то виновато улыбается, и Карит склоняется к её руке, целует.

– Мы все её любили, Лана, это её демоническое свойство. Ты ничего не могла изменить.

– Понимаю, но с этим сложно смириться, даже столько лет спустя. А тогда… мне потребовалось время, чтобы заподозрить Заранею в желании увести тебя. Я предполагала, что у неё не хватило смелости меня убить. Бывало, думала, что у Заранеи какая-то более сложная цель. Только самые мои безумные предположения не сравнятся с правдой. Но вернёмся к жизни в закрытом мире Киндеон.

Поглаживаю кулак Арена, и тот медленно разжимается. Я переплетаю наши пальцы. А голос Ланабет увлекает нас в прошлое…

Я долго шла по полю. Останавливалась перекусить и снова шла. Я не была уверена, что где-то есть разумные существа, хотя амулет Заранеи напоминал, что меня от кого-то здесь надо защищать. Ночевать пришлось в поле. Никто меня не трогал. А на следующий день я услышала блеяние животных и двинулась на шум. Чуть не угодила в реку. Меня окликнули, я поняла язык, но решила на всякий случай молчать. Первый из встреченных был мальчишка пастух, он боялся меня, спрашивал, не осквернённая ли я. И убежал. Я слишком устала, чтобы самой убегать, да и еда кончалась, поэтому села на землю и стала ждать. Время тянулось так мучительно, но наконец подошли люди. Они назвались служителями ордена Очищения и повели меня за собой.

Со мной не разговаривали, и я не могла понять, враги они или друзья. Когда мы вошли в город, люди вокруг шумели, проклинали меня, называли осквернённой, ведьмой, тварью. Кто-то пытался швырять камнями, но попали в служителя Ордена, и толпа отступила. Меня всё вели куда-то, я обращалась к своему источнику, но он не откликался. Потом меня с тёплого солнца завели в холодное помещение. Мы спускались вниз, становилось сыро… скрипнуло железо, и меня заперли в клетке. Велели ждать возвращения инквизитора.

Время от времени кто-то кричал, но меня не трогали, приносили еду и уходили. Условия там были ужасные, но хуже всего – страх неизвестности. Инквизитор вернулся через три дня. Меня повели на допрос в верхние залы. Там сказали, что я обвиняюсь в снижении удоя. Стали требовать знания доктрин чистоты. Я упорно изображала немую. Где-то страшно кричала женщина, но мне боли не причиняли, лишь подталкивали, указывая, куда идти.

Там же меня велели осмотреть, чтобы проверить на метки скверны. Тогда и заметили амулет. Обозвали слабоумной дурой, которая вместо того, чтобы вывесить ярлык Чистой на видное место, прятала его под одежду. Сказали, что сама виновата в аресте и не имею права на претензии. Наказав держать ярлык на видном месте, выставили за дверь и деньги вернули. Но я не знала, что с ними делать и куда идти. Меня не трогали, и я осталась послушать, что говорят местные жители.

Как поняла из обрывков фраз, амулет Заранеи в этом мире что-то вроде документа, подтверждающего, что я не осквернена и угодна главам ордена Очищения. Но обычно такие вещи выдают кому-то более приличному. Все эти разговоры наводили на мысль, что я могу не опасаться властей, но не отвечали на вопрос, как добывать себе пропитание, когда закончатся деньги.

Я сидела там до глубокого вечера, уже холодало, на улицах почти никого не осталось. Меня не прогоняли – просто не замечали. Потом один из вышедших из здания Ордена остановился рядом. Постояв немного, спросил:

– Тебе есть, куда идти?

Я помотала головой. Голос у него был звонкий, и я решила, что он молод.

– Пойдёшь в святилище? Там надо работать, но будет крыша над головой и еда.

Я согласилась. У него была мозолистая рука, словно он слишком усердствовал в тренировках с мечами. Молодой человек вёл себя так, словно знал, как тяжело ориентироваться слепому: предупреждал о неровностях дороги, лужах, поворотах. В святилище его назвали дознавателем Лероем. Мест для обездоленных не было, но он настоял, и меня устроили в келье и накормили. Как я поняла из кряхтения настоятельницы, этот Лерой обладал влиянием в ордене Очищения, что делало ещё более удивительным его участие к простой калеке.

Этот Лерой иногда приходил, проверял, не обижают ли меня. Как я потом узнала, его младшую сестру ослепили ведьмы, поэтому он вступил в орден Очищения, хотя сам принадлежит к аристократическому роду.

В обители я распускала старые канаты и верёвки, чтобы из них плели новые, и слушала, постоянно слушала. В Киндеоне дар магии считался скверной, проклятием. Его носители уничтожались жестоко и непримиримо. Тех, кого изобличили кристаллы чистоты, отправляли в сердце Ордена, а осквернённых помельче уничтожали на местах.

Маги, если послушать местных, виноваты во всём: в падении скота, снижении удоя, порче злаков, грозе, неурочном дожде, засухе, болезнях, смертях, даже в мужском бессилии. За помощь магам убивали, дома, в которые заходили маги, подлежали сожжению. Получалось, что маги здесь на каждом шагу, в каждой деревне, а это совершенно невозможно для непризнанного мира: в нём слишком мало магии, чтобы обеспечить столько одарённых, да ещё тратить её на мелкие козни соседям.

Объяснить этого местным я не могла. И оказалось, правильно делала, что молчала: неверие в доктрины Чистоты, которые утверждают этот ужас, карается смертью.

Я думала, они лишь погрязли в страхах и невежестве, и когда до святилища доходили слухи о бесчинствах осквернённых, считала их вымыслом, страшилками, выгодными ордену Очищения. Но моё мнение изменилось после паломничества.

Для жителей святилища обязательно в год посещать самое меньшее шесть других мест Чистоты. Я не могла отправиться в паломничество одна. Но слепота и немота не повод оставаться на месте, в эти паломничества отправляются даже безногие и парализованные. Лерой, только получивший звание инквизитора, предложил настоятельнице присоединиться к его отряду дознавателей: они собирались расследовать дело о нападении осквернённых на одинокие селения в соседнем графстве.

Мы выехали вместе. Везде, где бы ни останавливались, люди боялись осквернённых. Были и те, кто верил меньше, я с потерей зрения научилась лучше распознавать интонации, и этих людей выделяла из остальных, но они не смели перечить доктринам Чистоты, потому что это каралось смертью. Я всё больше уверялась, что ужасные осквернённые, магией которых запугивают людей, – выдумка ордена Очищения, который взимает с населения оброк на борьбу со скверной. Меня очень огорчала искренняя вера в это всё инквизитора Лероя. Я думала, он заблуждается, принимая происки каких-нибудь бандитов или обычные природные явления за последствия колдовства.

Но в пути мы натолкнулись на поселение, уничтоженное осквернёнными. У всех молодых и здоровых жителей была выпита кровь.

– Вампиры? – император подаётся вперёд и снова придвигается к Ланабет. Для него, не сумевшего защитить потенциальных избранных старшего сына от вампиров, называющих себя Неспящими, кровопийцы, наверное, больная тема. – Что они делали в непризнанном мире? Тем более закрытом? Какой интерес, кроме…

– Угодий для охоты? – уголки губ Ланабет подёргиваются, норовя опуститься вниз, хотя такое положение для них, судя по всему, непривычно.

– Это могло бы объяснить, почему ИСБ никого не поймало, – Арен крепче сжимает мои пальцы. – Если Неспящие скрылись в Киндеоне, в который официально никто не перемещается…

– В который официально запрещено перемещаться, – напоминает император.

– Неспящие помогали Заранее убирать возможных избранных, – добавляю я. – И она дала медальон, защитивший от ордена Очищения из того мира.

Мы все переводим взгляды на Ланабет. Она продолжает рассказ.

Молодые люди были обескровлены. Сначала я не поверила, потому что не ожидала встретить в непризнанном мире вампира. Думала, местным жителям показалось со страха. И поселение на тридцать подворий слишком велико для одного вампира, а там убили всех, даже скотину. Кровью стариков и животных было залито всё.

Пока обитатели святилища молились, а дознаватели обыскивали дома и искали следы, я вызвалась помочь с переносом тел. Меня допустили не сразу, но так я смогла ощупать пострадавших. У них были прокусы на запястьях, поверхностных бедренных и сонных артериях. И крови не было – абсолютно сухие ранки без корочек. Кое-кто обмолвился, что эти покойники бледные до синевы.

Я понимала, что нам надо бежать, потому что вампиры, а их явно несколько, могли остаться поблизости. Но люди не спешили: отряд проводил расследование, а по местным поверьям инквизиторы обладают иммунитетом к магии осквернённых, поэтому уходить от Лероя боялись.

Он не оставил нас без прикрытия, вместе с обозами святилища и дознавателями пошёл дальше. В муторном ожидании нападения мы добрались до городка. Он находился так близко от поселения, что осквернённых, учинивших этот кошмар, стали искать там.

Несколько дней всех подозрительных жителей города, бродяг и путешественников допрашивали дознаватели и инквизиторы. Виновных нашли. Совершенно обычных людей. Они сознались в преступлениях. Тогда я впервые заговорила, сославшись на то, что паломничество и чистые мысли исцелили меня, пыталась повлиять на Лероя: он казался мне более разумным, чем остальные.

Он взбесился, рассказал, что ежегодно тысячи людей умирают от бесчинств осквернённых. Он верил в то, что сознавшихся людей скверна превращает в кровососущих чудовищ, говорил, что подобные нападения происходят постоянно, и только благодаря инквизиции люди выжили. Я же ответила, что люди выживают не благодаря инквизиции, а потому, что их оставляют на размножение, как скотину.

Осуждённых казнили, Лерой не разговаривал со мной до первого места Чистоты, а после него отправился охотиться на осквернённых дальше.

Теперь, имея возможность говорить, я стала активнее изучать мир. Слова Лероя во многом подтвердились. Точнее, теперь я не принимала рассказы местных за суеверную болтовню. Они не просто так боялись охотящихся на них чудовищ: за ними действительно охотились.

В то паломничество и в последующие годы я много чего наслушалась. Большинство творимых осквернёнными ужасов – фантазии, возникшие от незнания законов природы. Орден Очищения поддерживал неведение людей, играл на их страхах. Но среди потока несуразностей всплывали известия о выпитых досуха людях – всегда молодых, здоровых – или внезапно исчезнувших, пока остальные жители спали. Массовые убийства и исчезновения происходили в полнолуние в разных графствах, герцогствах и территориях.

Время, когда это началось, определить не получилось: по мировоззрению киндеонцев такой порядок был с самого сотворения мира.

Ещё более меня заинтересовала проверка на кристаллах Чистоты. От прикосновения самых сильных осквернённых они светятся. Вызвавших сияние отправляют в сердце Ордена, но их очень мало, в год всего два-три. Примерно столько одарённых должно рождаться в Киндеоне. И я думаю, что кристаллы Чистоты определяют именно их.

Лерой после нашего спора надолго пропал. Я жила в святилище, ходила в паломничества. Никто не спрашивал меня, как я получила ярлык Чистой, никто не сомневался в моём праве его носить. Люди там стараются не узнавать лишнего, ни с кем не сближаться. Но о Лерое поговаривали: благодаря своему рвению и высокому положению семьи он добился большого влияния в ордене Очищения.

Мы встретились лет через восемь. Он приехал расследовать нападение кровососов на селение вблизи моего городка. Лерой изменился, разочаровался, что ли. Разговор не клеился, но перед уходом он сказал, что не может выбросить из головы мои слова о том, что людей оставляют размножаться, как скотину. И посоветовал не держаться за святилище, ведь даже самая яростная Чистота не может очистить от скверны.

Я и сама подумывала уйти: мне не нравились ни ежегодные обязательные паломничества, ни размеренный уклад, ни общее подавленное настроение. Казалось, что эти обездоленные, побитые жизнью существа жмутся к святилищу в надежде на защиту, но сами в неё не верят, и поэтому каждый их день наполнен скорбью и страхом, и никакая моя поддержка, попытки расшевелить их, предложения взглянуть на мир чуточку добрее, не давали результата.

Поиски работы были долгими и трудными, никто не хотел связываться со слепой, хотя я знала город как свои пять пальцев и могла полностью о себе заботиться.

На десятый год жизни мне удалось уйти из святилища – меня взяла в горничные обезображенная болезнью женщина: её устраивало, что я не могу видеть её лица. Марика немного сумасшедшая, но мы нашли общий язык. И она… не так боялась, как остальные, позволяла себе усомниться в том, что те или иные события происки ведьм, а не случайность или обман. Может потому, что считала свою жизнь конченой. К тому же она с удовольствием читала вслух поэмы и учёные книги. При всей диковатости содержания они куда лучше доктрин Чистоты, ежедневно повторяемых в святилище.

Такое поведение женщины не могло остаться незамеченным и безнаказанным. Об осквернённости Марики заговорили в городе, ей пришлось уехать. Я же осталась, потому что… надеялась на возвращение домой. Будь такая возможность, я жила бы прямо у места моего появления.

Мне пришлось вернуться в святилище и вести праведную жизнь. Ярлык Чистой защищал от обвинений в скверне и ереси. Всё шло своим чередом, но после жизни у Марики быт и настроение святилища переносились тяжелее. Я снова искала работу в городе.

Полгода назад наконец нанялась в дом ремесленника ухаживать за скотиной и его слёгшей дочерью. Сначала его мать хотела меня за него сосватать, но я сказала, что жду пропавшего мужа, и все намёки в эту сторону прекратились.

– А потом, – голос Ланабет дрожит. – Потом пришли вы и забрали меня домой.

Император притягивает её к себе, обнимает крепко-крепко, его пальцы задевают подвески драгоценной бабочки в её волосах.

– Теперь ты дома, Лана.

Навернувшиеся слёзы покрывают всё дрожащим муаром. Я отпускаю руку Арена, и он, перешагнув Пушинку, садится рядом с мамой и тоже её обнимает.

Семья… как же мне не хватает семьи.

Даже после лёгкого стука в дверь Арен и император продолжают обнимать Ланабет, её платье тихо шуршит от их прикосновений.

Вошедший Дарион невозмутимо напоминает:

– Вы просили сообщить, когда будут известны результаты рейда на Терру.

Я слишком поражена историей Ланабет, Терра не сразу связывается в моей голове с Землёй. А когда связывается…

– Дедушка? Где он? – я вскакиваю с софы.