41

Мы покинули постоялый двор в том же гробовом молчании, в котором провели утро. В карете тишина стала еще более плотной, почти осязаемой.

Он больше не смотрел в окно. Он смотрел на меня. Неотрывно, пристально, с той жуткой сосредоточенностью, что я чувствовала себя мерзкой бактерией под предметным стеклом.

Не знаю, о чем он думал. О том, что ему сказал лекарь для душевнобольных или о том, что говорила я. Одно мне было предельно ясно — я занимала все его мысли. И это, честно говоря, нисколечко мне не нравилось.

Прошел час или два этого молчаливого противостояния, прежде чем он снова достал из дорожной сумки знакомый флакон. Я уже ждала этого. Настойка была его единственным инструментом, единственным способом пробиться сквозь стену моего рассказа.

— Не уверена, что мне стоит продолжать. То, что я вспоминаю, никакого отношения ко мне не имеет.

Желваки Дамиана дернулись, а взгляд стал таким, будто сейчас он меня им прирежет.

— Пей.

— Я не хочу вспоминать ее страдания, — сказала я твердо.

Он прищурился и склонился так, что едва ли не навис надо мной. Его массивное тело в одно мгновение будто все пространство заполнило.

— Вот и расскажи мне о ее страданиях. Я их, знаешь ли, не замечал.

Я стиснула зубы, а перед глазами вдруг возникли все эти сцены, когда ей было страшно и больно. Я ведь это все прочувствовала.

Медленно протянула руку, взяла склянку и выпила горькую жидкость. Мир качнулся.

Я стою в кабинете своего отца. Комната залита солнцем, но мне холодно. Отец, грузный, седовласый мужчина с тяжелой челюстью, стоит передо мной, и его лицо искажено гневом.

— Довертелась, — выплевывает он слова, словно яд. — Поздравляю, дочка. Барон Гривус желает на тебе жениться.

Слова бьют как пощечина. Я смотрю на него, ничего не понимая.

— Что?.. Какой барон? Отец, я не понимаю…

— Не понимает она! — он издевательски смеется, делая шаг ко мне. — Не нужно было так улыбаться ему на приеме. Не нужно было так кокетливо смеяться над его сальными шутками. Ты сама виновата! Сама дала ему повод думать, что он может на что-то рассчитывать!

— Но я не делала ничего такого! — голос Кристен срывается. — Я просто была вежлива! А как же Дамиан? Я люблю его, ты же знаешь, я…

— Заткнись! — рявкает он, и я вздрагиваю. Он и слова не дает мне вставить. — Про твоего нищего дракона можешь забыть! Ты сама все испортила! Барон Гривус сделал предложение, от которого я не могу и не буду отказываться! Ты хоть понимаешь, что это значит для нашей семьи?

Я пытаюсь что-то сказать, спросить, в чем именно моя вина, что я сделала не так, но он не слушает. Он ходит по комнате, размахивая руками, его голос гремит, заполняя все пространство.

— Ты опозорила меня своим поведением, поставила меня в неловкое положение! И теперь ты исправишь то, что натворила! Сядешь за стол и напишешь своему Дамиану письмо. Напишешь, что все кончено, что нашла себе партию получше. Это меньшее, что ты можешь сделать!

Он указывает пальцем на стол, где лежат чернильница и чистый лист пергамента. Я смотрю на них, потом на отца, и в горле стоит ком. Я не понимаю. Я совсем ничего не понимаю. Что я сделала? Почему он так со мной говорит?

Я возвращаюсь в реальность, в покачивающуюся карету. В этот раз не было ни слез, ни боли. Только какое-то тупое чувство, от которого так сразу не получалось отмахнуться.

Кристен действительно не понимала, что она сделала, но мужчины таковы, что для них в принципе ничего делать не надо, чтобы они захотели женщину даже без ее согласия.

Дамиан наблюдал за мной, ожидая реакции.

— Что ты видела? — его голос был напряженным.

Я посмотрела на него без всякого сочувствия.

— Ты хоть раз пытался с ней поговорить? — спросила я ровно.

Он все еще заполнял собой все пространство кареты, уперев локти в колени. Было тесно и несколько душно. Дамиан как-то невесело усмехнулся, но взгляд оставался острым.

— Ты все сказала в своем письме. Чужое кольцо на пальце лишь подтвердило твои намерения. Так легко отказалась от меня, будто и не любила никогда.

Я фыркнула. Не сдержалась.

— Миры разные, а мужчины, пусть и драконы, все те же.

Покачав головой, я закусила губу на секунду отвлекшись на свои мысли.

— Расскажи мне о муже, — хриплый мужской голос неожиданно дернул под коркой.

Я резко перевела взгляд и застала дракона за разглядыванием моих губ.

— Мне непонятно, веришь ты в то, что я сказала или нет.

— Расскажи о муже, — повторил он твердо.

Я снова отвела взгляд к окну. Земля за ним менялась всю нашу поездку. Плодородные поля уступали место каменистым пустошам, а на горизонте начали проступать острые, как клыки, вершины гор, к которым стягивались тучи.

— Сначала мой муж был хорошим и добросовестным мужчиной. Красиво ухаживал, красиво говорил, обещал золотые горы, а потом… — я усмехнулась собственной наивности в другой жизни. — Потом все было, как обычно и бывает в моем мире. Алкоголь, тусовки, азартные игры… а я дома с маленьким ребенком. Нужно было убирать, кормить, обстирывать, сексом заниматься и молчать в тряпочку о том, что денег мало, алкоголя много и запах чужих женских духов на его вещах все чаще появляется.

По потолку кареты вдруг застучали капли дождя, будто чуя мое настроение. Горло саднило, но я уже достаточно слез вылила из жалости к себе в той жизни.

— Однажды мы сильно поругались, и он залепил мне пощечину, — я посмотрела на мрачного Дамиана. — Тогда поняла, что ничего не смогу изменить. Когда он ушел, я собрала его вещи и выставила за дверь. Подала на развод. Приходилось даже полицию вызывать, когда он пытался вломиться в квартиру.

Дамиан стиснул зубы, прикрыл глаза и выдохнул. А когда открыл через секунду, я увидела в них боль. Черную, непроглядную боль, от которой меня до самых костей пробрало.

— Где. Моя. Жена?