47

Через некоторое время в покои постучались, а затем бесшумно вошли слуги. Они внесли наши дорожные сундуки и мой скромный саквояж. Никто не проронил ни слова, никто не поднял на меня глаз. Они двигались как тени, выполняя свою работу, и так же бесшумно исчезли, оставив меня одну в гулкой тишине.

Я подошла к огромному шкафу из темного дерева, который занимал почти всю стену, и открыла его. Внутри пахло старым деревом. Одна половина уже частично была заполнена мужской одеждой — темные камзолы, строгие рубашки, дорожные костюмы, видимо, вещи Дамиана, хранившиеся в замке. Все было развешано с безупречной точностью.

Я начала раскладывать свои вещи в пустой половине. Это было почти смешно. Мои несколько простых платьев, ночные рубашки и смена белья выглядели жалко и сиротливо на фоне этого великолепия. Я достала свой мешочек с золотом и спрятала его в самый дальний угол, под стопку белья. Затем достала брусок лавандового мыла и положила рядом. Его аромат был единственной знакомой и настоящей вещью в этом чужом мире.

Раскладывая вещи, я невольно думала о том, что эта комната — такая же клетка, как и карета, только больше и роскошнее. И я очень, очень надеялась, что хозяин этой клетки будет спать где-нибудь в другом месте. В этом замке было столько комнат, что их хватило бы на целую армию. Неужели ему так необходимо делить спальню с женщиной, которую он презирает?

Дверь тихо скрипнула. Я обернулась.

На пороге стоял Дамиан. Он молча прошел в комнату.

— Матушка считает, что размер спальни прямо пропорционален власти главы клана, — неожиданно произнес он, обводя комнату тяжелым взглядом. Его голос был ровным, но в нем слышались нотки сухой иронии. — Такое ощущение, что спать придется на городской площади.

Его слова были настолько неожиданными, что я замерла с платьем в руках. Это было первое, что он сказал мне не в приказном или угрожающем тоне с самого начала нашего путешествия.

— Всего лишь кровать, — я слабо улыбнулась, переведя взгляд с дракона на монстра, расположившегося в центре комнаты.

Он подошел к ней и с легким отвращением провел рукой по бархатному балдахину.

— Не волнуйся. В любом случае, — он повернулся ко мне, и уголки его губ едва заметно дрогнули в усмешке, — места здесь столько, что мы можем прожить в этой кровати неделю и ни разу не встретиться.

И тут я рассмеялась.

Это был не тихий, вежливый смешок. Это был искренний, настоящий смех, вырвавшийся из самой глубины души. От абсурдности ситуации, от его неожиданного, мрачного юмора, от нервного напряжения последних дней. Я смеялась, и на несколько секунд забыла, кто я, где я, и кто стоит передо мной.

А Дамиан замер. Он смотрел на меня, и вся ирония мгновенно исчезла с его лица. Он смотрел не на меня, а на мою улыбку, на то, как смеются мои глаза. Он смотрел так, словно увидел призрака.

В этот момент я поняла. Он, должно быть, очень давно не видел, как его жена смеется. Годы. Он не видел ее улыбки годы. И сейчас, увидев ее на моем лице — на ее лице, — он был ошеломлен. Он не знал, как на это реагировать.

Жалеет ли он?

Я смотрела в его застывшие, потемневшие глаза и почему-то была в этом уверена. Да. Жалеет. О той Кристен, что когда-то смеялась для него. О том времени, когда он не был чудовищем, а она — предательницей. О том мире, который они оба уничтожили.

Смех застрял у меня в горле. Момент был разрушен. Он молчал, но атмосфера в комнате снова стала холодной, как арктический лед. Он медленно отвернулся и подошел к окну, уставившись на свинцовые тучи, ползущие по небу. Короткая передышка закончилась. Мы снова были врагами, запертыми в одной клетке.