51

Его тихий, хриплый вопрос повис в темноте, и он был острее любого клинка. Он проникал под кожу, требуя ответа. Не лживого, не притворного. Настоящего.

Я медленно, очень медленно повернулась. В полумраке, освещенном лишь догорающими углями в камине, его лицо было почти неразличимо, но я видела, как блестят его глаза. Он ждал.

Хотела ли я?

Этот вопрос заставил меня заглянуть в себя. Страх никуда не делся, он холодной змеей лежал внизу живота. Но под ним было что-то еще. Бесконечная, смертельная усталость. Я устала бояться. Я устала ждать удара. Я устала жить в этой клетке из чужого прошлого и его ненависти.

— Нет, — честно выдохнула я. Я увидела, как напряглись его плечи. Он ожидал этого ответа, но, кажется, все равно был разочарован. Я не дала ему сделать выводы. — Я не хочу быть платой по сделке. Не хочу быть наказанием, которое ты назначил сам себе. И я не хочу быть женщиной, которую берут из ненависти или по привычке. Я устала от всего этого, Дамиан.

Мой голос не дрожал. Он был тихим, но твердым. Я выложила перед ним свою единственную, последнюю карту — правду.

Он долго молчал. Так долго, что я начала думать, что он сейчас просто встанет и уйдет, оставив меня одну в этой холодной постели. Но он пошевелился. Он приблизился, и я невольно вжалась в подушку.

Его рука медленно поднялась. Я зажмурилась, ожидая удара или грубого прикосновения. Но его пальцы лишь осторожно, почти невесомо, коснулись моей щеки. Он убрал прядь волос, упавшую мне на лицо. Его прикосновение не обжигало, оно было просто теплым. Человеческим.

Я открыла глаза. Он был совсем близко, его лицо было в нескольких дюймах от моего. И я видела в его глазах не злость, не похоть, не презрение. Я видела в них ту же бесконечную, смертельную усталость, что чувствовала сама.

— Я тоже устал, Мария, — прошептал он, и в его голосе была такая горечь, что у меня сжалось сердце. Он впервые назвал меня моим именем не в пылу гнева, а просто… признавая мое существование. — Клянусь всеми предками, я устал.

Он смотрел на меня, и в его взгляде была растерянность.

— Я не знаю, что с тобой делать, — это было признание. Признание в собственном бессилии. Впервые он не был всемогущим лордом, хозяином моей судьбы. Он был просто мужчиной. Запутавшимся, раненым, не знающим, как жить дальше с этой невозможной правдой, что рухнула на него.

В этот момент что-то изменилось. Невидимая стена между нами, сложенная из ненависти, лжи и боли, дала трещину.

Он убрал руку от моего лица, но вместо того, чтобы отстраниться, он сделал то, чего я ожидала меньше всего. Он придвинулся ближе и просто обнял меня.

Это не было объятием любовника. Это было отчаянное, почти детское объятие человека, ищущего тепла и опоры. Он уткнулся лицом в мои волосы, и я услышала его глубокий, прерывистый вздох. Его руки обвили меня, прижимая к своему сильному, горячему телу.

Я замерла, не зная, как реагировать. Мое тело было напряжено, как натянутая струна. Но он не делал ничего больше. Он не целовал меня, не пытался раздеть. Он просто лежал, держа меня в своих руках, словно я была спасательным кругом в бушующем океане его души.

И я медленно, очень медленно, начала расслабляться. Я чувствовала, как бьется его сердце — сильно, ровно, успокаивающе. Я вдыхала его запах — запах чистого тела, остывающего камня и чего-то еще, едва уловимого, дикого. Драконьего.

Я не знала, сколько мы так пролежали. Время остановилось. В этой темной, тихой комнате, в объятиях своего врага, своего тюремщика, я впервые за долгое время не чувствовала страха. Только странное, тупое спокойствие.

Он не был больше чудовищем. А я не была больше его жертвой. Мы были просто двумя сломленными душами, которые нашли в темноте минутное, хрупкое перемирие.

Той ночью он так и не потребовал платы. И я, утомленная бесконечной борьбой, заснула в его руках, впервые чувствуя себя в этом чужом мире в безопасности.