66

Три недели спустя.

Солнце, пробиваясь сквозь высокое окно в малой столовой, заливало комнату теплым, золотистым светом. Я сидела напротив Дамиана, и мы обедали. С тех пор, как увезли Лею, в доме воцарилась тишина. Не гнетущая, как раньше, а спокойная, мирная.

Дамиан только вчера вернулся из очередной поездки по делам клана. Эти его отлучки стали для меня странным испытанием. Я ловила себя на том, что жду его. Жду стука его сердца по ночам, его молчаливого присутствия днем. И сейчас, когда он сидел напротив, я чувствовала себя неловко, как девчонка на первом свидании. Мое сердце трепетало, а щеки горели всякий раз, когда я ловила на себе его долгий, внимательный взгляд.

— У тебя сегодня хороший аппетит, — заметил он, и в его голосе прозвучала едва заметная улыбка.

Я смущенно опустила глаза в свою тарелку.

— Герта говорит, мне нужно есть за двоих.

— Герта права, — согласился он.

Мы помолчали. Я чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не решается. Наконец, он отодвинул свою тарелку.

— У меня для тебя сюрприз, — сказал он, и я с удивлением подняла на него глаза.

Он встал из-за стола и протянул мне руку.

— Пойдем.

Я, не раздумывая, вложила свою ладонь в его. Его пальцы тут же крепко, но нежно, сжались вокруг моих. Он повел меня по коридорам особняка, и я с любопытством оглядывалась по сторонам. Мы подошли к двери в дальнем, редко используемом крыле дома. Последние несколько дней я слышала оттуда стук молотков и видела, как слуги носят туда-сюда какие-то материалы. Я думала, там просто делают ремонт.

Дамиан остановился перед дверью и повернулся ко мне.

— Это для тебя, — просто сказал он и открыл дверь, пропуская меня вперед.

Я шагнула внутрь и замерла, не в силах сдержать вырвавшийся из груди вздох изумления.

Это была не просто комната. Это была мечта.

Огромное, светлое помещение с большими окнами, выходящими в сад. Вдоль одной стены тянулся длинный, прочный верстак из светлого дерева. На нем уже стояли новенькие медные котлы разного размера, блестящие, как золото. На полках аккуратно были расставлены ряды глиняных горшков, мисок, склянок из прозрачного стекла. В углу комнаты, сложенная из светлого камня, возвышалась новая, большая печь с широкой трубой, а рядом, на специальном постаменте, сиял своим медным боком огромный, усовершенствованный перегонный аппарат.

Это была мастерская. Настоящая. Идеальная. Созданная с такой заботой и вниманием к деталям, о которых я не смела и мечтать.

Я медленно прошла вглубь комнаты, касаясь кончиками пальцев гладкой поверхности стола, проводя рукой по холодному металлу котлов. В воздухе пахло свежим деревом, известью и… счастьем.

Я обернулась. Дамиан стоял в дверях, наблюдая за мной, и на его лице было то самое выражение, которое я так боялась и так отчаянно хотела видеть — тень неуверенной, почти робкой надежды.

Слезы навернулись мне на глаза. Слезы благодарности, восторга, какого-то совершенно нового, всепоглощающего чувства. Я не думала. Я просто подбежала к нему, встала на цыпочки и, обвив его шею руками, поцеловала.

Это был неловкий, почти детский поцелуй — просто прикосновение губ к губам. Но для него это, видимо, стало последней каплей.

Он выдохнул, и я услышала этот звук в оглушительной тишине. Я отстранилась и заглянула ему в глаза. И отшатнулась. Они горели. Знакомым, но уже не пугающим оранжевым огнем. Его зрачки сузились, превратившись в вертикальные щелочки.

— Мария… — прорычал он, и это было уже не совсем его голосом.

Он не дал мне времени ответить. Его руки сжали меня в стальных объятиях, а его губы обрушились на мои. Это был не поцелуй. Это был шторм. Голодный, яростный, отчаянный. Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу, словно пытался наверстать годы одиночества и боли.

Я на мгновение растерялась, захваченная этим вихрем, но потом что-то внутри меня щелкнуло. Я уперлась ему ладонями в грудь, заставляя его отстраниться.

— Дамиан, нет, подожди… — выдохнула я, тяжело дыша.

Он замер, глядя на меня горящими глазами. Его грудь тяжело вздымалась.

— Прости, — прохрипел он мрачно глядя в мои глаза. — Прости, я не сдержался.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись человек и дракон.

— Мне кажется, я влюбился в тебя с первого взгляда, — его голос был глухим, полным эмоций, которых я никогда раньше в нем не слышала. — Там. В той комнате. Когда ты лежала, бледная, обессиленная, после яда Леи. Я смотрел на тебя и с ужасом понимал, что хочу тебя.

Я слушала его, не в силах поверить своим ушам.

— Я не понимал, что происходит, — продолжал он, сглотнув вязкий ком. — Мой дракон всегда был спокоен рядом с Кристен. Он принял ее, как мой выбор, он был привязан к ней и чувствовал мою боль, как свою, но… это было не то. А потом появилась ты. И все внутри перевернулось. Боль от ее предательства, которая годами была глухим, ноющим фоном, вдруг обострилась до предела. Желания, которые я давно похоронил, вспыхнули с новой, неконтролируемой силой. Я думал, что схожу с ума.

Он сделал шаг ко мне, его глаза горели искренностью.

— Но дело было не в ней. Все это время, с самой первой нашей с ней встречи, мой дракон ждал. Он ждал тебя, Мария.

Я слабо улыбнулась.

— Но ты ее любил.

— Любил. И ненавидел. И мне больно, что я был слеп, глуп и глух.

Я положила руку ему на грудь. Его сердце колотилось, как сумасшедшее.

— Эта боль навсегда останется со мной. Боль и благодарность ей. Потому что иначе, я бы никогда не встретил тебя.

Я выдохнула, чувствуя странную дрожь во всем теле, а затем сама потянулась к его губам.

— Я тоже люблю тебя, Дамиан. Но пообещай, что никогда не обидишь меня, как ее.

— Никогда, — выдохнул он в мои губы, прежде чем обрушится них.

Его обещание, выдохнутое мне в губы, стало последним замком, который он сорвал с моей души. И я ответила. Ответила на его голодный, отчаянный поцелуй с такой же силой, с какой он обрушился на меня. Это был не просто поцелуй — это была стихия, сметающая все на своем пути. Годы боли, одиночества, недоверия — все это сгорало дотла в этом неистовом пламени, которое мы разожгли вместе. В его поцелуе была не только ярость дракона, но и бесконечная, отчаянная нежность человека, который боялся поверить в свое счастье. А в моем — не только ответная страсть, но и прощение. Прощение за все, что было и чего не было.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша, и на мгновение прижался своим лбом к моему. Его горящие глаза смотрели в мои, и в их оранжевых глубинах я видела не угрозу, а мольбу. Мольбу поверить ему.

Не говоря ни слова, он подхватил меня на руки так легко, словно я была пушинкой. Я ахнула от неожиданности, инстинктивно обвивая его шею руками. Мир вокруг качнулся и смазался. Я видела лишь его лицо, его напряженную челюсть, его глаза, которые не отрывались от моих ни на секунду.

Он нес меня из моей новой, прекрасной мастерской, через гулкие коридоры особняка, вверх по широкой лестнице. Я не чувствовала неловкости или стыда. Я чувствовала лишь то, как сильно бьется его сердце у меня под ухом. Тук-тук. Тук-тук. Мой любимый звук в этом мире. Он нес меня в свое логово, в свое святилище, и я знала, что иду туда по собственной воле.

Он толкнул ногой дверь в свои покои и внес меня внутрь. Он не бросил меня на кровать. Он осторожно, почти благоговейно, опустил меня на мягкие покрывала, а сам навис сверху, опираясь на руки. В комнате было тихо, лишь в камине потрескивали дрова, отбрасывая на его обнаженную по пояс спину пляшущие тени.

— Моя, — прошептал он, и это слово было не утверждением права собственности, а клятвой. — Моя Мария.

Его поцелуи стали другими. Нежными, исследующими. Он целовал мои веки, щеки, линию подбородка, спускаясь все ниже, к шее. Каждое его прикосновение было молитвой, каждое касание — обещанием. Одежда стала ненужной, лишней преградой, и вскоре она исчезла, оставленная где-то в другом, неважном мире.

Прохладный воздух комнаты коснулся моей кожи, но мне не было холодно. Жар, исходивший от его тела, окутывал меня, согревал, плавил. Его руки изучали мое тело с трепетной осторожностью, словно он боялся меня разбить, словно не мог поверить, что я настоящая, что я здесь, с ним.

В эту ночь не было боли, не было страха, не было принуждения. Было лишь двое. Две израненные, сломленные души, которые на обломках чужой трагедии и собственного горя нашли друг в друге исцеление. Он не брал, он дарил. Он не владел, он боготворил. И я, забыв обо всем на свете, отвечала ему с такой же отчаянной, всепоглощающей нежностью.

Мы были двумя половинками одного целого, которые вечность искали друг друга в разных мирах и наконец нашли. Это была не просто близость. Это было слияние.

Это было возвращение домой.