27

— Я так рада, Анита, — искренне сказала я, присаживаясь за стол, на котором дымился завтрак. Запах свежих булочек с корицей смешивался с ароматом яблок и мёда. — Я очень по тебе скучала.

— И я по вам, миледи! — Её круглое лицо просияло, веснушки словно засияли. Она оглянулась на дверь, прислушалась. Убедившись, что нас никто не слышит, она тут же понизила голос до заговорщического шёпота. В её голубых глазах плясали озорные, торжествующие огоньки. — Ох, миледи, вы не представляете! Эта Тесса… она же змея! Самая настоящая!

— Я ЖЕ ГОВОРИЛ! — раздался в голове торжествующий рёв Ворчуна. Алый силуэт дракончика материализовался на спинке кровати, гордо выпятив светящуюся грудь. — Я ЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО ОНА — ГАДИНА ПОДКОЛОДНАЯ! У меня нюх на предателей! Надо было ее все-таки спалить!

— Тише ты, — прошипела я сквозь зубы, делая вид, что кашляю в салфетку, чтобы Анита не заметила, что я разговариваю с пустотой.

— Она всё-всё докладывала леди Элоре! — продолжала щебетать служанка, наклоняясь ближе и прижимая руки к груди. Её глаза округлились от возмущения. — Всё! Что вы ели, сколько съели, во сколько легли спать, когда проснулись, даже что читали в библиотеке! Какие книги брали! Говорю вам, миледи, она же ей племянница! Дочка двоюродной сестры! Её протеже!

Я замерла, булочка так и осталась на полпути ко рту. Племянница. Вот оно что.

— Гадина! — снова вставил свои пять копеек Ворчун. — Я бы ей!..

Я невольно улыбнулась, наконец откусив кусочек булочки. Она была ещё тёплой, рассыпчатой и таяла во рту.

Странное тепло в груди, которое я почувствовала утром, не покидало меня весь день. Впервые за всё это время я почувствовала себя... человеком. Почти живой. Не пешкой на чужой доске, не заложницей обстоятельств, а просто женщиной, у которой есть подруга.

После завтрака мы с Анитой отправились на обязательную прогулку в сад. Лекарь велел мне дышать свежим воздухом хотя бы час в день, и впервые мне действительно этого хотелось. Не потому, что «надо», а потому, что хотелось.

Солнце было уже осенним. Бледным, неярким, прохладным. Но воздух был чистым, хрустальным. Пахло опавшей листвой, дымом из труб и увядающими розами. По дорожкам стелился лёгкий туман, клубясь у самой земли. Деревья стояли почти голые, чёрные ветви тянулись к серому небу.

— А правда, что лорд теперь будет ужинать с вами каждый вечер? — не унималась Анита, семеня рядом по хрустящей гравийной дорожке. Её щёки раскраснелись от холода и волнения.

Я лишь кивнула, чувствуя, как мои собственные щёки тоже начинают гореть, несмотря на прохладу.

— Ох, миледи! — Анита всплеснула руками. — Это же так… так романтично!

Я фыркнула.

— Романтично? Мы сидим в гробовой тишине и едим. Вот и вся романтика.

— Но он же пришёл! — не сдавалась она. — Сам лорд! К вам! Это многое значит!

— Это значит, что так велел лекарь, — буркнула я, глядя на жёлтый лист, медленно падающий с ветки.

— Миледи, — Анита остановилась и серьёзно посмотрела на меня. — Лорд Кайден ничего не делает только потому, что кто-то ему приказал. Даже если это лекарь. Если он пришёл — значит, сам этого хотел. Хоть немного. Хоть капельку.

Я промолчала, но тепло в груди стало ещё сильнее.

К вечеру это странное волнение, которое я пыталась подавить, только усилилось. Оно разрослось и заполнило меня изнутри.

— Миледи, пора готовиться к ужину, — мягко сказала Анита, когда мы вернулись с прогулки, продрогшие и раскрасневшиеся. — Я приготовила вам ванну. С лавандой и розовым маслом.

Ванна была божественной. Горячая вода окутала меня, смыла напряжение и усталость. Я лежала, закрыв глаза, вдыхая аромат лаванды, и пыталась не думать о предстоящем ужине. Не получалось.

После ванны, распаренная, расслабленная и пахнущая цветами, я стояла перед открытым шкафом в одной сорочке. Вчерашнее безразличие к своему внешнему виду испарилось, как утренний туман.

— Анита... а какое платье... — неуверенно начала я, разглядывая развешанную одежду.

Анита, которая складывала полотенца, тут же подскочила.

— О, миледи! — В её глазах загорелся азарт. — А давайте вот это! То, что цвета озера на закате! Оно так подчеркнёт ваши глаза! И фигуру! Вы будете как принцесса!

Она достала из шкафа платье из мягкого шёлка глубокого сине-зелёного оттенка. Действительно красивое. Простое, но изящное.

Я замялась, комкая в руках край сорочки.

— Оно не слишком... нарядное? Мы же просто ужинать будем...

— Нарядное?! — фыркнул Ворчун, появившийся у зеркала и покачивавшийся в воздухе. — Конечно, нарядное! Ты что, собираешься встречать его в мешке из-под картошки? Или в рубище? Давай-давай, надевай! Красота — страшная сила! А потом мы его… обаянием по голове! Дави его, девочка! Мой план в действии!

— Заткнись, — прошипела я так тихо, почти беззвучно, чтобы Анита не услышала, но дух лишь ухмыльнулся.

Я злилась на себя за эту девичью суету, за волнение, за дрожащие руки. Какая, в конце концов, разница, как я выгляжу? Мы просто ужинаем. По указке лекаря. Для ребенка. Для связи. Ничего личного. Но почему-то разница была огромной.

Анита помогла мне одеться, зашнуровала платье. Оно действительно сидело идеально, облегая фигуру, но не сковывая. Она расчесала волосы, уложив их мягкими волнами. Я смотрела на свое отражение в зеркале и почти не узнавала себя. Или узнавала? Может, это и была настоящая я — не бухгалтер Марина Волкова в старом пиджаке, а эта девушка в шелковом платье с блестящими глазами?

— Миледи, вы прекрасны, — искренне сказала Анита, отступая и любуясь результатом. — Просто… ах!

Часы на каминной полке показывали без четверти семь. Я была уверена, что он там, в своем мрачном кабинете, за массивным столом, тоже смотрит на часы. Готовит свою ледяную маску, собирает самоконтроль, убеждает себя, что идет сюда только потому, что «доктор велел». Что это всего лишь обязанность. Необходимость.

Но я видела вчера его взгляд. Тот короткий момент, когда его янтарные глаза задержались на мне чуть дольше, чем нужно. Я видела его любопытство, которое он пытался скрыть за безразличием. Он придет не только из-за ребенка. От этой мысли по спине почему-то пробежали мурашки.

Ровно в семь раздался стук в дверь. Три коротких удара. Мое сердце подпрыгнуло. Дверь открылась. Он вошел. Молча кивнул в приветствии. Но я видела. Видела, как его взгляд на долю секунды, на мгновение задержался на мне. Скользнул по лицу, по волосам, по платью. Дольше, чем требовалось для обычной вежливости. Гораздо дольше. Что-то промелькнуло в глубине его янтарных глаз, что-то, что он тут же погасил, задавил, спрятал за каменной маской.

Он сел напротив за уже накрытый стол. Анита, расставившая тарелки с дымящимся рагу из оленины с овощами, кувшин с яблочным соком и корзинку с хлебом, сделала быстрый реверанс и тут же испарилась, бесшумно закрыв за собой дверь. Мы остались вдвоем.

Тишина. Господи, какая тишина! Она звенела, давила на уши, заполняла все пространство. Я смотрела в свою тарелку, чувствуя, как горит кожа на лице, на шее. Он тоже молчал, методично резал мясо на аккуратные кусочки. Я слышала только треск дров в камине, тиканье часов и глухой стук собственного сердца где-то в горле. Надо что-то сказать. Хоть что-нибудь. Эта тишина сводила с ума.

Я сглотнула, собираясь с духом, и заставила себя поднять глаза.

— Спасибо. Слово прозвучало тихо, но в этой тишине показалось оглушительным.

Он медленно поднял бровь, не отрываясь от своего бокала с вином. Янтарные глаза впились в меня. Внимательные, настороженные.

— За Аниту, — пояснила я, заставляя себя не отводить взгляд. — За то, что… вернули ее. Быстро. Последнее слово я добавила с легкой усмешкой, вспомнив рассказ Аниты о зеленой от ярости Элоре.

Он на мгновение задержал на мне взгляд. Что-то промелькнуло в его глазах.

— Я сказал, что разберусь, — ответил он ровно, возвращаясь к еде. Два слова. Констатация факта. Он кивнул, словно закрывая тему.

Но тишина, повисшая после этого, была уже не такой враждебной, не такой холодной. Она стала просто неловкой.

Я потянулась к кувшину с соком. В горле пересохло, нужно было что-то выпить. И в тот же миг к кувшину потянулся он. Наши пальцы соприкоснулись на холодной керамике. Ток. Не просто прикосновение. Настоящий разряд, удар. Горячий, злой, живой. Я резко отдёрнула руку, словно обжегшись. Щёки вспыхнули, жар залил меня до самых ушей.

Он просто откашлялся, коротко и сухо, и убрал руку, как ни в чём не бывало налив мне сока. Но я видела. Видела, как напряглась и затвердела жилка на его скуле. Как на долю секунды сжались пальцы на кувшине. Значит, не мне одной показалось. Он тоже чувствует.

Тишина стала просто невыносимой, гнетущей, вязкой.

— Ну же! Давай! Обаянием по голове! — подначивал Ворчун, материализуясь прямо у меня над ухом и потирая светящиеся лапки. — Говори что-нибудь! Ты же умеешь болтать! Очаруй его! Дави!

Я сделала глоток сока, холодного, кисло-сладкого, и набралась храбрости.

— Лорд Кайден, — начала я, решив, что терять мне, в конце концов, нечего. Хуже уже не будет. — Вы ведь пришли не только потому, что так велел лекарь?

Он замер. Вилка застыла на полпути ко рту. Его взгляд стал тяжёлым, изучающим, проницательным.

— А почему еще? — Голос ровный, но в нём слышится вызов.

— Вам любопытно, — выпалила я, не давая себе времени передумать. — Я для вас… диковинка. Сумасшедшая из другого мира, которая говорит странные вещи и не дрожит от страха в вашем присутствии.

Он медленно откинулся на спинку кресла, отложив вилку на край тарелки. Скрестил руки на груди. Долго и оценивающе смотрел на меня. И не стал отрицать.

— Ваш мир… — медленно и осторожно произнёс он, словно пробуя на вкус незнакомое слово. — Расскажите. Какой он?

Я моргнула, не ожидая такого поворота. Он спрашивает. Интересуется. Не приказывает, не требует.

— Сложный. И в то же время… лёгкий, — горько усмехнулась я, вспоминая развод, пустую квартиру. — По крайней мере, по сравнению с вашим. У вас тут всё решают Алтари, древняя магия, кровь, судьба… Связь возникает — и остаётся навсегда. Верно? Навечно. До смерти. Нерушимая.

Он медленно кивнул, и его лицо снова стало жёстким. Скулы заострились. Он, очевидно, подумал, что я жалуюсь. Что я намекаю на нашу связь.

— А у нас, — я улыбнулась, но не весело, а грустно, вспомнив своего бывшего мужа, его чемодан в дверях, его слова об «искре», — если двое надоели друг другу, если что-то не сложилось, если чувства угасли… они просто… разводятся.

Он замер. Вилка в его руке остановилась на полпути ко рту.

— Что... делают? — медленно переспросил он, словно не расслышал или не понял.

— Разводятся, — повторила я с каким-то мрачным наслаждением, потягивая сок и смакуя его абсолютный, чистый шок. — Расторгают брак. Официально. Идут к специальному человеку, судье, подписывают бумаги, ставят печати, платят деньги, и всё. Свободны. Больше не муж и жена. Чужие люди. Иногда ещё делят имущество, если не договорились заранее. Ложки-вилки, например.

Кайден молчал. Просто смотрел на меня с таким непониманием, словно я сказала нечто невообразимое. Я практически видела, как его мозг пытается переварить эту дикую, невозможную информацию.

— То есть, — медленно, по слогам произнёс он, и я видела, как он борется с логикой, — муж и жена… люди, связанные клятвами… могут просто… перестать быть мужем и женой? По собственному желанию? Потому что захотели?

— Именно! — я торжествующе отсалютовала ему вилкой. — Цивилизация, господин лорд! Прогресс! Свобода выбора!

Он продолжал смотреть на меня с таким неподдельным ужасом и недоверием, как будто я только что рассказала ему о каком-то диком ритуале.

— Ваш мир... — он покачал головой, — он безумен. Полностью, абсолютно безумен. Как вы вообще там живёте? — Зато у нас нет нерушимых магических уз, которые заставляют людей терпеть друг друга до конца дней, — пожала я плечами, отрезая кусочек мяса. И тут же осеклась, поняв, что сболтнула лишнего.

Повисла неловкая пауза.

— Вот так! — одобрительно хмыкнул Ворчун, кружа над столом. — Прямо в больное место! Он попался, девочка! Ты его зацепила!

Но, как ни странно, Кайден не разозлился. Не ушёл. Не отгородился ледяной стеной. Он просто... задумался. Смотрел на огонь в камине, медленно допивая чай, и размышлял.

Мы не заметили, как закончился ужин. Тарелки опустели. На этот раз обе, я съела всё до последней крошки. Он не ушёл сразу, как вчера. Он задержался. Сидел и слушал мои абсурдные, нелепые рассказы о мире, где нет магии и драконов, зато есть автомобили, телефоны, интернет и ипотека на тридцать лет.

Я рассказывала, а он слушал. Молча. Внимательно. Иногда задавал вопросы — короткие, точные. И я видела в его глазах неподдельный интерес, любопытство, которое он больше не пытался скрывать.

Наконец он встал. Медленно, словно нехотя. Задумчивый, погружённый в свои мысли. Он посмотрел на меня, потом на вилку, которую положил на пустую тарелку.

— То есть... и это мы бы делили? — спросил он с такой мёртвенной, абсолютной серьёзностью, указывая на вилку, что я не выдержала и фыркнула. Смех вырвался сам собой, звонкий, искренний.

Он покачал головой, медленно, недоверчиво, и я впервые, впервые за всё это время увидела, как дрогнули уголки его строгих, всегда поджатых губ. Не улыбка. Нет. Но что-то близкое к ней. Усмешка. Едва заметная, мимолетная, но настоящая.

Напряжение наконец спало. Я это буквально почувствовала.

— Иди спать, женщина из безумного мира, — сказал он, и в его голосе больше не было холодного приказа. — И… спокойной тебе ночи.

Не «спокойной ночи», как вчера. А «спокойной тебе ночи».

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна посреди комнаты с пустыми тарелками, затухающим камином и сердцем, которое всё ещё бешено колотилось где-то в горле. Я объяснила Темному Лорду, связанному со мной магией, все прелести развода и деления имущества. Марина, сказала я себе, ты окончательно и бесповоротно сошла с ума.

Я только что провела вечер с самым опасным, самым могущественным мужчиной в этом мире. И мне было… интересно. Мне было хорошо. И это пугало больше всего.