28

Этот странный, почти неловкий вечер полностью выбил меня из колеи. Я долго не могла уснуть. Я ворочалась с боку на бок, комкала подушку, сбрасывала одеяло, снова укрывалась. Снова и снова прокручивала в голове его лицо.

Наконец, когда за окном уже забрезжила бледная полоска рассвета, я всё-таки уснула.

Сон был тяжёлым, вязким, липким. Сначала мне приснился бывший муж, почему-то одетый в чёрный камзол Кайдена с серебряными драконами на плечах, который пытался отсудить у меня фикус с подоконника. Мы стояли в каком-то абсурдном зале суда, где судья в парике требовал показать брачный контракт, а я не могла его найти, роясь в бесконечных карманах.

Нелепо. Глупо. Почти смешно.

А потом…

Потом всё изменилось. Резко, как обрыв плёнки.

Появился запах. Знакомый, пробирающий до костей. Запах хвои и сырой земли, смешанный с чем-то затхлым, гнилостным. Воздух стал спертым, тяжёлым, пахнущим плесенью и холодом камня, который годами не видел солнца. Свет исчез, словно его высосали из мира.

Темнота. Абсолютная, липкая, давящая темнота подвала.

Я снова была там.

Ледяной каменный пол под спиной. Влажные стены, поросшие мхом. Капли воды, падающие где-то в углу с монотонным, сводящим с ума звуком: кап, кап, кап.

Но я была не одна.

Из тени медленно, словно наслаждаясь моментом, вышел он. Тот самый красивый темноглазый мужчина, который месяц назад на балу шептал мне о любви и побеге. Лорд Фаре. Его лицо было таким же идеально красивым. Точёные скулы, чувственные губы, глаза цвета ночного неба. Но сейчас в этих глазах не было ничего человеческого. Они смотрели пусто, равнодушно и жестоко.

— Ну вот мы и снова встретились, моя Мэри, — промурлыкал он, и его голос был обманчиво-мягким, как бархат, скрывающий сталь.

Я попыталась встать, отползти, убежать, но не смогла. Тело было тяжёлым, неповоротливым, чужим. Я с трудом приподнялась на локтях и опустила взгляд.

И с нутряным, холодным ужасом увидела, что у меня огромный круглый живот. Я была на последних месяцах беременности. Живот был таким большим, что я едва могла дышать.

— Что… что тебе нужно? — прохрипела я, прикрывая живот руками.

— Что мне нужно? — Он рассмеялся, запрокинув голову. Этот холодный, звенящий смех заставил меня застыть, кожу покалывало. — Мне нужен был наследник Тэрона, глупая девчонка. Его кровь. Его сила. А ты ослушалась приказа! Ты должна была принести его мне! Родить и отдать! Но ты сбежала! Ты предала меня!

— Он мой! — закричала я, закрывая живот руками и отползая в угол, ища спиной опору в мокром камне. — Это мой ребёнок! Мой!

— Твой? — Он присел на корточки передо мной, наклонил голову, словно разглядывая меня, как нечто неживое. — Ты думала, оставшись под крылом своего дракона, ты спаслась? Глупая, наивная дурочка.

Он покачал головой. В его руке, словно из воздуха, материализовался кинжал. Он был длинный, тонкий, как игла, с черным лезвием, которое, казалось, поглощало свет.

— Ты просто отсрочила неизбежное. — Голос стал тише, интимнее, страшнее. — Мы все равно, рано или поздно доберемся до него. Кайден падет. Род Тэрон падет. И мы будем танцевать на руинах его замка.

Он встал, занес кинжал высоко над головой. И я увидела, поняла, что он целится.

В мой живот.

— Нет! — Голос сорвался на крик. — Пожалуйста! Не трогай ребенка!

Я забилась, пытаясь откатиться в сторону, защитить живот, но спиной была прижата к стене. Он был быстрее, намного быстрее. Лезвие сверкнуло в темноте холодным, мертвым блеском, устремляясь вниз, прямо к моему животу.

И вонзилось.

Боль. Острая, разрывающая. Она пронзила живот, словно раскаленное железо, и в ту же секунду эхом, волной ударила в сердце, в легкие, разлилась по всему телу жидким огнем. Воздуха не стало. Совсем. Я задохнулась, хватая ртом пустоту. Дикий крик так и не вырвался наружу, обжигая горло изнутри, разрывая связки.

Мир взорвался болью. Белой, ослепляющей.

А потом…

Я распахнула глаза.

И ничего не поняла.

Я была не в подвале. Не на холодном каменном полу. Я была в своей постели. В своих покоях. И я была не одна.

Я была в руках Кайдена.

Он сидел на моей кровати, прижимая меня к своей голой, горячей груди. Его руки крепко, прочно обнимали меня, не давая вырваться. Он дышал так же тяжело, как и я, рвано, сбиваясь. Его зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно, а по виску медленно ползла капелька пота. Его пальцы, сжимавшие мои плечи, дрожали.

Связь.

— Наконец-то! Очнулась! — раздался в голове истеричный голос Ворчуна.

Он вылетел из метки алым вихрем, мечась под потолком, как безумный.

— Девочка, ты нас до смерти напугала! Буквально до смерти! Ты так кричала! Таких криков я не слышал со времён осады! Я думал, всё! Конец! А он... твой ледышка... он же твой ужас почувствовал, как свой собственный! Каждую секунду! Он ворвался сюда, как ураган, снёс дверь к чёртовой матери, просто сорвал с петель! Он думал, на тебя напали, что тебя убивают прямо здесь! Схватил тебя, трясёт, орёт, а ты не просыпаешься, только кричишь и кричишь!Я думал, он с ума сойдет! Может, и сошел, — нервно хихикнул он. — Пни его, что ли, чего он тебя до сих пор трясет?!»

За его широкой спиной, заслонявшей меня от остального мира, валялась массивная дубовая дверь, выломанная с петель, как картонная. В дверном проёме, освещённом факелами из коридора, толпились перепуганная стража с обнажёнными мечами в руках. Лица напряжённые. Чуть поодаль, вжавшись в стену, дрожа всем телом, стояла Анита в ночной рубашке, босая, зажимая рот обеими руками, чтобы не закричать.

— Сон… — прохрипела я, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла. Голос был чужим, осипшим, надорванным. — Это был… просто… кошмар… сон…

Я цеплялась за его плечи. Горячие, твердые, настоящие.

Он не отпустил меня. Совсем. Наоборот, его руки сомкнулись на мне еще крепче, почти болезненно, прижимая так сильно, что ребра заныли и стало трудно дышать.

— Выметайтесь! — рявкнул он страже, не поднимая головы. Он так и не отпустил меня. — Все! Немедленно! Вон отсюда!

Стражники, закаленные в боях воины, просто испарились, растворились в воздухе. Анита пискнула, как мышь, и поспешно захлопнула то, что осталось от двери, прислонив створку к косяку.

Мы остались одни.

В полумраке, освещенные только тлеющими углями в камине и бледным предрассветным светом из окна.

Я уткнулась лицом в его обнаженное, горячее плечо, вдыхая его запах — мускусный, с нотками озона и чего-то дикого, первобытного, — и зарыдала. По-настоящему, не сдерживаясь. Навзрыд, как ребенок. Слезы хлынули потоком, которые я не могла и не хотела останавливать. Икота сотрясала все тело, судорогами. Руки сами собой вцепились в него, в его горячую кожу.

Он весь напрягся. Каждый мускул, каждое сухожилие застыли. Его рука, зависшая в воздухе над моей спиной, медленно, неуверенно опустилась. Пальцы были растопырены, неловкие.

Он замер на долгое, мучительное мгновение, а потом неуклюже, жестко, угловато провел большой ладонью вверх-вниз по моей дрожащей спине. Раз, другой, третий.

Он сглотнул. Я слышала, как двинулся его кадык. Его голос прозвучал глухо, надтреснуто, сорвавшись на последнем слове:

— Тише... Это был просто сон. Все хорошо. Все в порядке. Я здесь. Я с тобой.

Простые, банальные слова. Они подействовали, как заклинание.

Он продолжал гладить меня по волосам, по спине, по плечам, неумело, жестко. А я все плакала и плакала, уткнувшись в его плечо. Передо мной снова вставал подвал, где меня продали. В ушах звучали холодные обещания Фаре. Я видела интриги и ненависть этого замка, и страх за ребенка, которого я не просила, но который уже был моим, частью меня.

Я не знаю, сколько времени мы так сидели. Минуты? Часы? Но постепенно, медленно, дрожь утихла. Рыдания стихли до всхлипов. Икота прошла. Слезы высохли, оставив после себя лишь соленые дорожки на щеках и тупую, тяжелую усталость во всем теле.

Остались только тихие, затихающие всхлипы и его рука, которая, не переставая, гладила меня по голове мерно, ритмично, успокаивающе.

— Все хорошо, — снова прошептал он, и его голос был уже тверже, увереннее. Его рука уже не дрожала, поглаживая мои спутанные волосы. — Все хорошо. Ты в безопасности. Здесь. Со мной. Я не дам тебя в обиду.

И я… поверила ему.

Я не знаю почему. Может, из-за отчаяния. Может, из-за измотанности. Может, из-за того, как он ворвался сюда, снеся дверь, думая, что мне угрожает опасность, и держал меня так, словно я была самым ценным, что у него есть.

Я просто… поверила.

Веки стали неподъемными. Я уснула прямо там, в его объятиях, не отпуская его плеч, уткнувшись носом в ложбинку между шеей и плечом и вдыхая его запах. Измотанная до предела. Опустошённая.

А он остался.

Он не ушёл. Не сбежал, как только я успокоилась. Не сбросил меня с себя и не вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Он остался.

Он осторожно, чтобы не разбудить меня, уложил меня обратно на подушки, укрыл одеялом и подоткнул его под подбородок. А потом сел рядом. Просто сел на край кровати, не ложась, взял мою руку в свою, крепко, надёжно, и стал смотреть на тлеющие угли в камине.

Последнее, что я почувствовала перед тем, как окончательно провалиться в темноту, — это его большой палец, который медленно и задумчиво поглаживал тыльную сторону моей ладони.