30

— Госпожа , замрите на секунду, — прошептала Анита, почти с благоговением расправляя тяжёлые бархатные складки на моих плечах.

Я вцепилась пальцами в спинку резного стула, глядя на своё отражение в огромном напольном зеркале. Мне не хватало воздуха, но дело было не в корсете. Его не было, и слава богам. Тугая шнуровка, и я бы точно не выдержала этого вечера.

Платье было чудом. Иссиня-чёрный бархат поглощал свет. Тяжелая ткань струилась по телу живым потоком. Никаких утягивающих шнуровок, никаких жёстких косточек, впивающихся в рёбра. Вместо этого был сложный, почти волшебный крой. Завышенная талия, скрытая под тяжёлой серебряной вышивкой в виде переплетающихся драконов. Работа была такой тонкой, что чешуйки, казалось, мерцали сами по себе. Оттуда, от груди, тяжёлые, роскошные складки ткани мягко, почти нежно струились вниз, касаясь пола.

Платье не обтягивало, а драпировалось. Оно намекало на моё положение, но не выставляло его напоказ, как на ярмарке диковинок. Оно было создано для того, чтобы защищать, а не сковывать. Скрывать, но не прятать.

В зеркале напротив отражалась женщина, которую я едва узнавала. Иссиня-черный бархат оттенял кожу, делая ее почти фарфоровой, а тяжелая серебряная вышивка на удивление не давила, а придавала утонченность. Платье сидело безупречно. Оно было царственным, роскошным... и совершенно чужим. Я видела красивую, утонченную леди, но ее глаза были огромными и полными страха.

К горлу подкатила дурнота. Я крепче вцепилась в спинку стула, чтобы устоять на ногах. Руки дрожали, и я стиснула дерево, пока не побелели костяшки. Сегодня. Императорский бал. Сегодня.

— Вы прекрасны, миледи, — прошептала Анита, отступая на шаг и любуясь своей работой. Её глаза блестели от восторга и гордости. — Просто… ах! Все придворные дамы позавидуют! Вы затмите их всех!

«Затмить», — усмехнулась я про себя. — «О, пялиться они точно будут. И шептаться. Что ж, пусть. Но если они ждут, что я испугаюсь и спрячусь, они ошибаются. Я не дам себя в обиду.

Я посмотрела на столик у кровати, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом безумном мире. Там, как и всегда на протяжении этих двух недель, стоял свежий букет тёмно-синих ирисов в простой керамической вазе. Холодные, гордые, неприрученные цветы.

Четырнадцать дней.

Две недели пролетели как один безумный день, с того самого вечера, когда он поцеловал меня. Жестко, требовательно, не оставляя выбора. «Ты — моя». Просто. Без сантиментов. Без красивых слов. Факт.

Я помню, как отстранилась от него, дрожа всем телом. А он просто стоял и смотрел на меня. Не извиняясь. Не оправдываясь. Не пытаясь объяснить или сгладить ситуацию. Он взял меня за руку. Его пальцы были горячими, почти обжигающими, подвёл меня к камину, где весело потрескивали поленья.

— Ты дрожишь, — сказал он тогда, усадив меня в мягкое кресло и накинув мне на плечи тяжёлый шерстяной плед, который тут же окутал меня своим теплом.

А сам сел в кресло напротив, вытянув длинные ноги к огню. И мы говорили. Всю ночь. Пока огонь в камине не превратился в тлеющие угли, а за окном не начало светать.

Он смотрел на огонь, а не на меня. Словно боялся, что я испугаюсь и замолчу, рассказывал мне о Горных кланах. О том, что брак с Агнес был не прихотью, не его личным выбором, а суровой необходимостью. Политическим союзом, который должен был укрепить границы.

А я... я рассказывала ему о мире, где женщины сами выбирают, с кем им жить, и могут уйти, если что-то пошло не так. О том, как мой муж ушёл к молоденькой инструкторше по фитнесу, потому что «не чувствовал искры». О том, как я отпраздновала развод и очнулась... здесь.

— Ваш мир безумен, — сказал он тогда, медленно качая головой.

— Ваш тоже, — парировала я, кутаясь в плед.

Кажется, я уснула прямо в кресле, убаюканная низким, ровным звучанием его голоса и треском догорающих углей. А проснулась уже в своей кровати, под тёплым одеялом.

Я распахнула глаза, ещё не до конца проснувшись, и замерла.

Он лежал рядом со мной. Не под одеялом, а поверх него, словно соблюдая какую-то невидимую, неозвученную границу. Полностью одетый, в той же чёрной рубашке с расстёгнутым воротом и тёмных брюках, закинув руку за голову. Он не спал, смотрел на меня.

Просто смотрел. Внимательно, изучающе, задумчиво. Я не знала, как долго он так лежал, просто глядя, как я сплю. Наблюдая. В бледном призрачном свете раннего утра его янтарные глаза казались темными, почти черными, полными какой-то непонятной, глубокой эмоции. Я почувствовала, как к щекам приливает кровь.

— Ты… ты не спал? — выдавила я, не в силах отвести взгляд.

Он медленно, почти лениво покачал головой, не сводя с меня глаз.

Мы молчали, и эта тишина стала тяжелой.

— Я уезжаю, — внезапно сказал он, разрывая эту странную, гнетущую связь. — На границу. На неделю. Может, чуть больше.

Внутри у меня все похолодело. Неделя. Целая неделя без него.

Он встал, подошёл к столику, на котором уже стоял вчерашний букет ирисов, и осторожно коснулся кончиками пальцев одного из жёстких тёмных лепестков.

— Не скучай, — тихо сказал он, не оборачиваясь, и в его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за насмешку. Или за нежность.

И ушёл, оставив меня одну в ещё не остывшей постели.

И с того самого дня каждое утро на столике у кровати, в той самой простой синей вазе, меня ждал свежий букет тёмно-синих ирисов. И записка.

Они всегда были короткими, написанными твёрдым угловатым почерком. Иногда это было сухое, почти военное: «Береги себя. К.». В другой раз — короткий отчет: «На границе спокойно». А порой прилетало всего одно слово, от которого у меня перехватывало дыхание: «Скучаешь?».

Боже. Я так скучала, что по ночам просто выла в подушку. Бесцельно бродила по замку. Бралась за книги, но не могла прочитать ни строчки.

Связь между нами обострилась. Я была в библиотеке, сидела в своём любимом кресле у окна, и вдруг меня накрыло его чужой, сдерживаемой яростью. Видимо, переговоры с Кланами шли не так гладко, как хотелось бы. Эта ярость впечаталась в меня как чужая, но в то же время такая родная, что я сама сжала кулаки и заскрипела зубами.

Вечером, сидя у камина с недочитанной книгой на коленях, я вдруг почувствовала его... усталость. Такую глубокую, всепоглощающую, что у меня самой закрывались глаза и книга выпадала из рук.

Я чувствовала, что он скучает. Его тоска была не похожа на мою, нервную и почти истеричную. Она ощущалась глухо, тяжело, по-мужски, как ноющая боль от старой раны.

Он вернулся ровно через неделю, на восьмой день. Поздним вечером. Мрачный, пыльный, злой, пахнущий дорогой и металлом. Он ворвался ко мне без стука, в грязных сапогах, не снимая дорожного плаща, и просто поцеловал меня. Жестко, глубоко, с голодной жадностью, впечатывая меня в стену и не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться.

— Скучал, — выдохнул он мне прямо в губы, когда наконец оторвался от них, тяжело дыша. И тут же отстранился, развернулся и ушёл в свои покои — мыться, переодеваться, разбирать бесконечные донесения.

И так, в этом странном, лихорадочном ритме прошли эти две недели. Утренние записки, вечерние ужины вдвоем, его рука на моем животе, мои пальцы в его волосах.

А потом это случилось.

Я сидела в библиотеке, в своем любимом кресле у окна, залитом послеполуденным солнцем, и читала какую-то пыльную хронику о драконьих войнах. И вдруг… вскрикнула.

Не от боли. От невероятного, невозможного ощущения.

Внутри. Глубоко внутри, под сердцем. Я впервые почувствовала. Ребенок... он толкнулся. Легко, невесомо, словно кто-то ткнул в меня пальцем изнутри.

Я замерла, не дыша, уронив книгу на пол, и медленно, боясь спугнуть это ощущение, прижала обе ладони к животу.

Дверь библиотеки распахнулась с таким грохотом, что со стеллажей посыпалась столетняя пыль, а несколько книг с глухими стуками попадали на пол.

На пороге, тяжело дыша, стоял Кайден.

Он был в замке, работал в своём кабинете. И примчался оттуда, сорвавшись с места и бросив всё.

Бледный, с расширенными до предела зрачками, отчего янтарные глаза казались почти черными. Дышал тяжело, прерывисто, словно пробежал несколько миль без остановки. И смотрел не на меня. Не на моё лицо. Взгляд его был прикован к моему животу.

— Ты... — прохрипел он сорванным голосом. — Это был...

— Он... толкнулся, — прошептала я, глядя на него широко раскрытыми глазами и всё ещё прижимая ладони к животу. — Я его почувствовала. Впервые.

— Я тоже, — хрипло выдохнул он. Его взгляд всё ещё был прикован к моему животу. — Я был в кабинете и... почувствовал. Толчок. Он сглотнул, и его голос стал тише, напряженнее. — Действие зелья ослабевает. Связь отца и ребенка... восстанавливается.

Он медленно, будто во сне, вошёл в библиотеку. Подошёл к креслу и замер в шаге от меня, глядя на меня снизу вверх.

Посмотрел мне в глаза, потом снова на мой живот. И медленно опустился на одно колено.

Его рука — большая, мозолистая, со шрамами — поднялась и замерла в сантиметре от ткани. Он не решался прикоснуться.

— Можно? — голос был глухим и сдавленным.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова, и убрала свои ладони.

Он положил руку мне на живот. Мы оба замерли. Весь мир сузился до этого прикосновения.

И ребенок снова толкнулся. Сильнее, увереннее. Прямо в его ладонь.

Кайден дернулся, будто его ткнули иглой. Он втянул воздух сквозь зубы и зажмурился. Его ресницы дрогнули, а пальцы на моем животе стиснулись.

— Я... почувствовал, — выдохнул он так тихо, что я едва расслышала. — Наконец-то... Почувствовал. Своего сына.

Он не убрал руку. Так и остался стоять на коленях посреди пыльной библиотеки, прижав ладонь к моему животу и склонив голову. Он просто дышал. Медленно, глубоко, будто заново учился.

А моя рука сама потянулась и легла ему на затылок. Пальцы зарылись в тёмные, жёсткие волосы. Я просто гладила его, не в силах остановиться.

После этого дня вечера стали совсем другими.

Мы сидели у камина в моих покоях. Он устраивался на полу, на медвежьей шкуре у моих ног, клал голову мне на колени, а руку, всегда правую, — мне на живот. И мы ждали. Замирали. И говорили.

Помню, как-то вечером я, теребя прядь его жестких волос, призналась: — Я боюсь этого бала. Это ведь не просто ужин, верно?

— Нет, — его голос глухо вибрировал у меня в коленях. — Это Императорский Осенний Бал. Три дня. Нам выделят покои в Зимнем Дворце.

Три дня. К горлу снова подкатила дурнота. — Я… — я начала, и голос сорвался. — Я так волнуюсь. Там же… чужие покои. Чужие слуги…

Он поднял голову, отрываясь от своих мыслей, и внимательно на меня посмотрел. — Если хочешь можешь взять с собой Аниту.

Я удивленно моргнула. — Но разве так можно?

— Ты Леди Тэрон. Ты прибудешь со своей свитой, а не будешь пользоваться тем, что предложат. — Он положил свою руку поверх моей. — Я вижу, как ты нервничаешь. Если тебе будет спокойнее со своей служанкой, она поедет с нами.

Иногда я замечала в дальнем углу комнаты тихое алое свечение. Ворчун сидел там, свернувшись клубком, и просто смотрел на нас. Он старался не мешать, не встревать с ехидными комментариями. Я почти физически ощущала его довольство. Но порой его огонек тускнел. Дракончик сокрушался, что лорд, в отличие от меня, так и не научился его видеть. Эта грусть передавалась и мне, вдруг он все таки не принял меня, поэтому и Ворчуна не видит? Я так глубоко ушла в эти воспоминания, что...

— Миледи, — робкий голос Аниты вернул меня в настоящее. — Миледи, вы готовы? Лорд ждёт.

Я вздрогнула и моргнула. Воспоминания исчезли. Я снова была здесь. В своей комнате, перед огромным зеркалом, в иссиня-чёрном платье.

Я смотрела на свое отражение. Руки мелко дрожали, и я чувствовала, как под платьем трясутся колени.

— Оставьте нас, — раздался за моей спиной тихий, властный голос. Я вздрогнула.

Служанки, включая Аниту, испарились из комнаты так быстро, словно их и не было.

В комнату вошёл Кайден.

Он был уже полностью готов: в парадном чёрном камзоле с высоким воротником, расшитом серебром так, что оно переливалось, как чешуя. На плечах — тяжёлая чёрная мантия, подбитая алым шёлком.

Он подошел ко мне медленно, неторопливо. В руках у него была небольшая, плоская бархатная шкатулка глубокого синего цвета.

Молча открыл ее и повернул ко мне.

На мягком черном шелке лежало ожерелье. Массивное. Тяжелое. Древнее. Крупные черные алмазы, казалось, втягивали в себя свет. В самом центре горел огромный, с перепелиное яйцо, рубин.

— Ожерелье леди Тэрон. Семейная реликвия.

— Я… я не могу, — прошептала я, пятясь назад и качая головой.

Он ничего не ответил. Просто бесшумно обошёл меня и встал за спиной. Я видела наши отражения в зеркале. Два силуэта. Он — высокий, широкоплечий, тёмный, как скала. Я рядом с ним выглядела бледной тенью, но одетая в платье его рода, в его цвета.

Он достал ожерелье из шкатулки. Холодные камни тихо звякнули.

— Не бойся, — сказал он. Голос был тихим, спокойным, но в нем не было ни капли сомнения. — Это твое по праву.

Он надел мне ожерелье, застегнув сложный замок на затылке. Его теплые, чуть шершавые пальцы коснулись моей шеи и задержались на мгновение. Холодные тяжёлые камни легли на ключицы, и я вздрогнула от их прикосновения.

Мы стояли неподвижно и смотрели на своё отражение. В комнате было тихо, только в камине потрескивали поленья. Лорд и его леди.

— Я буду рядом, — прошептал он мне на ухо. От его горячего дыхания по коже прошло тепло. — И если кто-то посмеет хотя бы косо на тебя взглянуть, я лично прослежу, чтобы они об этом пожалели. Ты — моя жена. Леди Тэрон. Мать моего наследника. И они это примут.

Он наклонился ниже и коснулся губами моих волос у виска. Лёгкий, почти невесомый поцелуй.

— Пора, — прошептал он.

Я сглотнула и кивнула.

Пора.