Глава 20.

Ещё несколько дней прошли без особых приключений. Луиза послала мне записку, в которой рассказывала о своём самочувствии после начала приёма капель и отметила, что ей стало лучше, и “жизнь как будто обрела краски, а отношения с мужем стали ещё нежнее”.

Ещё она отправила ко мне пару работников, которые начали приводить в порядок сад — выпололи сорную траву, подстригли кусты и перекопали почву. Совсем скоро они должны были приступить к высадке цветов. Глядя на то, как преображается двор, я тихо радовалась. В прошлом мире всю жизнь мечтала о частном доме с уютном садиком.

Наверное, во мне включился режим “хорошей хозяюшки”, и я сменила старые тёмные портьеры и ковры на новые, светло-бежевые. Это оживило дом и убрало мрачность, а я всё вспомнила поговорку про то, что порядок в доме — это порядок в голове. Интересно, что же спровоцировало во мне такие изменения? Ну просто птичка, которая вьёт семейное гнёздышко. Однако метлу я всё ещё доставать боялась, слишком хорошо помнила устроенный погром.

Мы с Деллой ходили в дом Келена и Адиль, чтобы осмотреть ребёнка и саму роженицу, съездили на ещё одни, к счастью, неосложнённые роды. Я прекрасно помнила страх, который возникал у неопытной меня, когда руководительница отправляла к роженицам, поэтому всячески направляла и подсказывала Делле. Девушка уже кое-что умела, но была очень неуверенной в себе. Жена фермера разродилась крупным карапузом, а я заработала целую корзину ароматного козьего сыра.

Потом целый вечер мы с Деллой сидели над учебниками, она писала конспекты, сыпала вопросами, чертила схемки и таблицы. Её рвение не могло не радовать, и я с нетерпением ждала, когда построится новый госпиталь. Уже распланировала, как будет выглядеть учебная комната.

Мне пришло письмо от нейта Клавиуса, что рабочие вновь приступили к стройке и ремонту. Сейчас они занимаются крышей, но времени это займёт не слишком много, и скоро начнут штукатурить стены. А мои пожелания по поводу облицовки гладкой плиткой были учтены.

Я волновалась столько же, сколько и радовалась, потому что огромную ответственность надо ещё и оправдать. И, кажется, я знала, куда определю Тая Отто после выздоровления.

Кстати, о нём. Три утра подряд я, вскочив чуть свет и потратив двадцать минут на зарядку, ехала в башню лекарей. На самом деле башня там была одна, центральная, а вокруг неё располагался госпиталь. Хмурый охранник на воротах постепенно привыкал ко мне и больше не смотрел волком, а практиканты, присутствовавшие на ампутации, приветливо кивали и здоровались, когда мы встречались в коридорах.

И вот, сегодня я тоже пришла проверить своего подопечного.

— Доброе утро, нейра Эллен! — хитро улыбнулся один из парней-практикантов Лейна, на которого я едва не налетела в коридоре. — Вы снова к нам?

— Теперь я регулярно буду к вам захаживать. А где, кстати, главный лекарь?

Парнишка махнул рукой и взъерошил шапку чёрных кудрей.

— Сидит в своём кабинете и что-то строчит, — ещё одна улыбочка и оценивающий взгляд. — Даже жаль, вы замужем. Меня, кстати, Дэрином звать.

Этого ещё не хватало! Ко мне подкатывает малолетний ловелас, надо же. А потом все будут болтать, что я строю глазки практикантам. Если бы я попала сюда в тело женщины своего возраста, со мной себя вели бы более уважительно, а то некоторые считают, что я им ровесница или подружка.

— Дэрин, если тебе нечем заняться, можешь помочь мне осмотреть и перевязать больного. У меня мало времени, — сказала я строго.

— Прекрати докучать нейре, — сзади тихим шагом приблизился Йен. — Тебя нейт Калвин вызывает.

Кучерявый испустил разочарованный вздох.

— Ладно, в следующий раз. Ещё увидимся, Эллен! — и припустил по коридору.

В палату мы с Йеном заходили вместе. Палатой здесь называли просторное помещение, заставленное в два ряда железными койками с матрасами сомнительной свежести. Почти все были заняты, и пациентов я насчитала человек двадцать. Кто-то галдел, кто-то стонал, затянутый в повязки. В воздухе витал отчётливый запах болезни.

Меня провожали десятки глаз, пока я шла в самый конец, к Таю Отто. Йен занервничал.

— Что случилось?

— Мне кажется, сегодня Таю стало хуже, — произнёс он тихо, а у меня сердце упало. Я остановилась между рядами и зашептала:

— Как? Почему?

Йен сглотнул.

— Как вы и просили, я несколько раз в день подходил, смотрел, мазал рану. Всё чистыми руками, не думайте! — он вскинул ладони. — Но вчера приходил нейт Ойзенберг со своей группой…

— Продолжай… — угрожающе прошипела я, нахмурив брови.

— Он, они… щупали, смотрели со всех сторон…

Вот гады! Наверное, в ране грязными руками копались, тревожили свежие швы. Уверена, Ойзенберг делал это назло.

— Бедный Тай орал от боли, — закончил юноша.

— Ладно, сейчас разберёмся.

Когда мы приблизились к парню, тот чуть приподнялся на локтях. Выглядел он неважно: кожа бледная, глаза запали, повязки пропитались кровью.

Похоже, в этом мире мне светит быть не только акушером-гинекологом, надо расчехлять знания, полученные когда-то в медицинском, из закромов памяти. А что, раньше врачи так и работали. Закинут по распределению после пятого курса в какую-нибудь глухую деревню, паши и за стоматолога, и за проктолога, и за психиатра.

Как раз в этот момент в палату, возбуждённо болтая, зашли четверо юношей в лекарской форме. Они несли корзины с перевязочным материалом и инструменты.

— Нейра, у меня болит, — пожаловался Тай, пальцем указывая на культю.

— Конечно она будет болеть, ты пережил нелёгкую операцию. Но ты молодец, что не сдаёшься, — подбодрила я и отправила Йена за чистой водой и мылом.

Тем временем вытащила из-под Тая испачканные кровью и сукровицей пелёнки и бросила в таз, сняла старую повязку.

Да уж, воспаление налицо. Дренаж из бриоля, который я оставила в ране, вытащили чьи-то корявые лапки. Я даже догадываюсь, чьи.

Ух, зла не хватает! Вот кто просил лезть и всё портить?

— Тебе нужно постепенно вставать и ходить с костылями, — посоветовала я между делом. Уже вернулся Йен и помог мне вымыть руки, а потом и я ему. — Под колено можешь подкладывать валик, чтобы культя была чуть выше тела. Это уменьшит отёк и боль.

Тай невесело усмехнулся.

— Так это ж… у нас на всех тут пять костылей, за них едва не дерутся. Особо не походишь.

Я в очередной раз поразилась щедрости гильдии. Надо же, целых пять костылей! Наверное, боятся, что больные сбегут. А так лежат себе тихонечко, ползают от кровати до горшка и обратно. Красота!

— Йен, хоть ты намекни своему наставнику, что это не дело, — шепнула я. — Меня он пошлёт, а к своим ребятам, может, и прислушается.

Парень с готовностью кивнул.

— Хорошо, нейра. Я лучше с нейтом Бэйнсом сначала поговорю. Его уважают, как старого опытного лекаря. Но возраст не позволяет ему много работать.

Ещё я узнала, что Бэйнс, весёлый жизнерадостный дедулька, уже лет десять занимается только срамными болезнями. В этом мире они тоже были, это я прочла в справочнике. Раньше я знала нескольких дерматовенерологов и они, действительно, были страсть какие шутники.

Я мысленно сделала себе зарубку подружиться с дедулей, благо, он с самого начала был ко мне расположен. А ещё надо наведаться в аптеку, потому что запасы некоторых лекарств подходят к концу. Например, обезболивающее и мазь для заживления ран, которые я отдала Таю.

Справилась я быстро, промыла рану дезинфицирующим раствором из трав. И, чтобы убрать занесённую инфекцию, активировала магическое зрение и мягко обняла пальцами культю. Краем глаза я видела, что парочка практикантов, вместо того, чтобы ухаживать за своими больными и менять им повязки, косятся на нас.

Я ни в чём не была уверена, действовала по наитию. Если у меня получилось справиться с ботулизмом, должно получиться и сейчас. Пискун угадал моё желание, потоки магии забурлили по всему телу, устремляясь в мозг, концентрируясь в глазницах и вызывая лёгкое головокружение.

Тёмные участки жили своей жизнью, перетекали друг в друга, как кляксы. Они стремились захватить здоровые ткани и вели себя очень агрессивно. Я направила потоки магии прямо в их центр, представляя, как они растворяются и рассасываются, а их место занимает яркий рубиновый цвет.

Не знаю, сколько это длилось по времени. После долгой и упорной борьбы всё-таки удалось изгнать часть инфекции, а по расслабленному лицу Тая стало ясно, что боль уменьшилась. Процедура выжала из меня все силы, ужасно захотелось есть и спать.

— Нейра, спасибо, вы просто волшебница, — выдохнул больной и улыбнулся.

Один из любопытных практикантов всё же приблизился. Осторожно так, неуверенно. На вздёрнутом носу сидели круглые очки, светлые волосы были затянуты в хвост на затылке.

— Кхм-кхм… нейра Эллен, — начал он несмело. — Можно полюбопытствовать?

— Спрашивайте, уважаемый.

— Как, говорите, называлась та ампутация, которую вы делали? Можно коротко технику? А то я пытался спросить у нейта Ойзенберга, так он наорал на меня. А мне интересно, правда.

Я усмехнулась и принялась диктовать ответ. Мальчишка нырнул рукой в карман форменных штанов, достал блокнот и огрызок карандаша, и начал быстро-быстро строчить. Сразу видно, зубрилка. Это я по-доброму, конечно. Сама такой была, вечно доставала преподавателей своими вопросами.

Я не заметила, как втянулась в разговор и, чтобы дело шло быстрей, взялась помогать ребятам с перевязками. Здесь были, в основном, больные с ранами, несколько человек в лубках после переломов, и ещё один, как и Тай, после ампутации.

— Руки должны быть чистыми. Их надо тщательно мыть и обрабатывать после каждого больного.

— Да-да, мы помним, — усмехнулся рыжий, как апельсин, парнишка и проговорил нараспев: — болезнетворные частицы-ы-ы! А нейт Калвин сказал, что всё это бред.

— А Йен сказал, что вы погасили вспышку ботулизма.

— Тоже магичили?

— А сколько вы учились?

— Сколько вам лет?

Вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка, я едва успевала отвечать. И вдруг…

— Что вы делаете? — послышался ледяной голос.

Я обернулась.

В проходе стоял лекарь — высокий, тощий и какой-то бесцветный. С блёклыми рыбьими глазами и редкими светлыми усиками.

— Помогаю, — я невинно пожала плечами.

— А кто вам разрешил?

— Разве это запрещено?

— У вас есть свой больной, его и курируйте, — ответил он так же холодно.

— Это нейт Калвин, — шепнул кто-то.

Отлично, теперь я знаю, как он выглядит. Ещё и говорит так, будто боится, что я наврежу. Или нарочно не хочет, чтобы все вокруг видели, как мои больные выздоравливают. Это может сильно подорвать авторитет всей их медицины, пошатнуть у молодняка уверенность в традиционных методах. Не говоря уже о том, что, в случае моего успеха, все захотят лечиться только у меня, и я буду отбирать их пациентов и деньги, что они приносят.

Вот в эту версию верится гораздо больше. Но гордость не даст упрямым баранам признать мою правоту. Даже перед самими собой не признают, ведь тогда придётся согласиться, что долгие годы они по незнанию калечили людей.

Все видели, что с введением мытья рук Земмельвейсом процент материнской смертности упал в разы, но не желали это признать. Потому что признавать свои ошибки больно. Один из коллег знаменитого акушера, когда понял, что всю жизнь работал неправильно, покончил с собой.

В психологии даже есть эффект Земмельвейса, когда люди отказываются впускать в свою жизнь новые знания, которые способны изменить их представление о привычном порядке вещей. В любом из миров человеческая психология одинакова, кто сказал, что здесь мои нововведения примут легко и безболезненно?

Конечно, пинком распахивать двери и с порога хозяйничать мне никто не даст, поэтому остаётся медленно нарабатывать авторитет и ждать. Развернуться я смогу только в собственной больнице, а достроена она будет не раньше, чем через несколько месяцев.

Позвав практикантов за собой, Калвин гордо покинул помещение, не забыв метнуть на прощание неодобрительный взгляд.

— Йен, прошу тебя, следи, чтобы к Таю никто не лез, когда меня не будет. А сейчас скажи, пожалуйста, где найти нейта Ойзенберга, — сказала я, собрав свой чемоданчик и попрощавшись с пациентом. Йен тоже собирался уйти вслед за Калвином.

— Может, не стоит?

— Стоит.

Я представляла, как он, желая нагадить, нарочно делал больно Таю. И была готова сказать этому отвратительному человеку пару ласковых.

По дороге я успела остыть и включить рациональную часть своего мозга, но возмущение всё равно так и норовило выплеснуться наружу. Достигнув входа в обитель зла, я уверенно постучалась и, подождав полсекунды, вошла в недра кабинета. Пристанище Ойзенберга отличалось разве что широкими полками с батареей банок, в которых плавали человеческие органы и недоразвитые эмбрионы. В остальном — ничего особенного.

Лекарь оторвался от бумаг и вскинул удивлённый взгляд, но, чем дольше он на меня смотрел, тем отчётливей на лице проступала досада. Недовольно цокнув, он протянул:

— Опять вы…

— Доброго дня, нейт Ойзенберг.

Бывало, чем сильнее я злилась, тем приторней у меня становился голос. Суженные глаза под широкими чёрными бровями колко сверкнули. Наверное, вспомнил, как я наорала на него при первой встрече и сказала, что ему только свиньям хвосты крутить.

— Эл, постарайся не глупить, — посоветовал Пискун. — Сохраняй достоинство, будь выше всех дрязг. Если сорвёшься и будешь орать и скандалить, то победителем выйдет Ойзенберг.

Тиин совершенно прав. Ладно, попробую держаться и вести себя по-королевски.

— Что вам нужно? — желчно спросил врач-грач.

Я скрестила руки на груди, стараясь дышать медленно и размеренно:

— Вы ведь в курсе, уважаемый, что глава гильдии доверил мне Тая Отто. Я сама прихожу, осматриваю его, делаю перевязки. Зачем вы его трогали? Впредь попрошу не приближаться к закреплённому за мной пациенту.

Ойзенберг усмехнулся, взгляд чёрных глазёнок сделался высокомерным.

— Вы слишком самоуверенны, нейра. Ваш несчастный больной отдал бы богам душу, если бы я не вмешался.

— У Тая заживление шло хорошо, это мне прекрасно известно. Однако вы решили сделать по-своему. Или… нарочно хотели навредить, чтобы выставить меня в дурном свете?

— Все ваши домыслы идут из-за личной неприязни, — возразил лекарь, наградив меня ещё одним торжествующим, снисходительным взором. — Понятия не имею, чем заслужил такое отношение.

Была у нас в университете похожая профессорша по кличке Жаба. Любила задавать вопросы по теме, которую мы ещё не проходили, наслаждалась растерянностью студентов. И собственным великолепием, конечно. И взгляд в этот момент у неё был точь-в-точь таким, как у Ойзенберга.

— А мне кажется, что это вы из-за личной неприязни нарушаете лекарскую этику, — припечатала я.

Но нейт за словом в карман не полез. У него их был заготовлен вагон и маленькая тележка.

— Лекарская гильдия делает всё для здоровья людей. Это у вас, магов, нет ничего святого. Готовы измываться над больными и ставить на них чудовищные опыты. Чего стоила одна ваша ампутация, во время которой больной чуть кровью не истёк!

От негодования, несправедливости и изумления у меня пропал дар речи. Мало того, что этот коновал проводит свои ужасные операции на бедных роженицах, так ещё и проецирует это на меня! Воистину говорят, что лучшая защита — нападение.

— А ещё вы не посещаете храм Пресветлой Матери по воскресеньям. Все уважаемые и благочестивые горожане там бывают, но вас я ни разу не видел, — продолжать гнуть Ойзенберг.

— На что это вы намекаете, уважаемый?

Я знала, что местные боги это Пресветлая Матерь и Всеотец, а Темнейший у них тут в роли антигероя, но… Обязательно ходить в храм? Не знала. Ещё одно упущение.

— Совсем ни на что, нейра. Совсем ни на что, — ответил он, довольный собой.

А я поняла, что конструктивного разговора не получится. Запугивание я оставила лишь на крайний случай, и он, кажется, настал.

— Неужели вы совсем не боитесь? Я ведь магичка, безнравственное существо, которое ставит на людях опасные опыты, — сказала с намёком.

Он нехорошо усмехнулся.

— То, что ваш муж боевой маг, а вы теперь на короткой ноге с градоправителем, не даёт вам права вламываться во владения гильдии, наводить свои порядки и угрожать честным людям. Магам запрещено применять свои вредительские силы против гражданских, за это наказывают. Всем будет лучше, если вы вернётесь обратно в столицу. Там делайте, что хотите. Здесь вы не хозяйка, вы никто.

Он получал наслаждение от каждого злобного слова. Нейт Лейн говорил почти то же самое, но во время нашей совместной операции показалось, что он немного изменил своё отношение ко мне. В отличие от этого коновала.

— И я неприятно удивлён, что глава гильдии позволил вам сюда приходить, — всё не унимался он. Словесный понос, что ли, напал? Или не с кем больше поговорить?

— А не вы ли устраивали мне мелкие пакости? — спросила я, внимательно изучая его лицо. — Мёртвый цыплёнок за забором, нападение грабителя…

— Эл, лучше не тронь этсамое. Вонять не будет, — осторожно посоветовал Пискун.

— Клевещете на уважаемого человека, нейра, — сказал Ойзенберг, сжимая перо так сильно, что оно чуть не треснуло в его пальцах.

— Кто вас уважает? Вы и ваша кошка?

Так, Лен, стоп-стоп-стоп. Тормози. Ты и так наговорила достаточно. Если решила вести себя с достоинством, иди до конца и не опускайся на уровень базарной бабки.

Но всё внутри клокотало от злости. Булькало, как ядовитое варево в ведьминском котелке.

Нозри лекаря затрепетали, бледное лицо пошло пятнами, губы задёргались.

— Убирайтесь вон из моего кабинета! — голос дал петуха, и визгливые нотки взлетели к потолку.

— Хорошо, я уйду. Всё равно тут воздух какой-то спёртый, — проговорила я низким шёпотом. — Надеюсь, что вы больше не будете трогать Тая Отто, иначе пожалеете.

И, оставив за собой последнее слово, я гордо хлопнула дверью.