Глава 21

Утром я нахожу в кухне Повариху, которая в буквальном смысле разбирает крупу по зёрнышку. Кажется, она пытается отделить съедобное от испорченного, и от этого становится как-то тоскливо. Всё это — как плохая аллегория моего нынешнего положения.

– Может, ещё и солому на суп пустим? – бубню я, доставая из буфета кружку, и завариваю мяту. Обычного чая, конечно, у нас нет. Тут это роскошь.

Именно в этот момент тишины и спокойствия из глубины замка раздаётся оглушительный топот и глухой вой:

– ВСЕ ЗАБЫЛИ ПРО МЕНЯ!!

Я закатываю глаза.

– Вот и началось, – говорю я. – Ну как тут чаю попить?

Повариха закатывает нарисованные глаза. На пороге кухни возникает всклокоченное Чудовище. Мокрая шерсть (снова?!), перекошенная морда, глаза как у обиженного кота.

– ТЫ ВСЕГДА ГДЕ-ТО! – орёт он. – А Я ОДИН! Я ГОЛОДНЫЙ! ВЫ ВСЕ МЕНЯ НЕНАВИДИТЕ!

– Я тебя не ненавижу, – вздыхаю я. – Я пью пустой чай с мятой. У нас муки осталось на два блина, Повариха вон крупу перебирает, чтобы тебя накормить. А ты мог бы помочь, между прочим.

– Я не обязан! – рычит и одновременно стенает Чудовище.

И так меня это выбешивает! Вот постоянное его это “не обязан”, нытье это, бубнеж, как будто тут он один - жертва, а все его обидели и на всех почему-то никак не падет кара небес. Душнила, вот он кто, современными терминами, которые почему-то супер-быстро исчезают из моего лексикона. Это все, конечно, не весело тоже.

– А я, по-твоему, обязана?

Он замирает. Потом вдруг глотает воздух и говорит:

– Я не знаю, что делать. Я… не умею! Всё это. Работать.

– Начни с малого, – раздраженно отвечаю я. – Хочешь еды? Иди перекопай землю за замком – там участок. Или… не знаю, принеси что-нибудь, что можно продать в городе. Ты же раньше был богатым, верно? Придумай что-нибудь.

Он не отвечает, только замирает на минуту, будто раздумывая, а потом уходит, громко сопя. И я думаю – всё, опять обиделся на меня и на весь мир, как пубертатный подросток, блин.

Но минут через двадцать он вдруг возвращается.

Его приближение слышно издали, по тому, как он посапывает и скребет когтями. В лапах у него длинный и узкий, довольно изящный меч, если меч вообще можно назвать изящным, с украшенной гардой. Тёмное лезвие, инкрустации, явно старинный и очень красивый. Меч выглядит так, будто его могли носить при дворе и, скорее всего, так оно и было.

Еще через мохнатое плечо перекинуты два платья. Настоящие, бальные, с кружевами и вышивкой. Шикарные, надо сказать. Не могу только понять, насколько устаревшие, потому что местная мода для меня так и осталась тайной. Он скидывает все это добро на стол, а следом выкладывает туда же маленький, сверкающий золотом портсигар.

– Вот, – говорит он, явно довольный собой. – Продай и купи еды. Или что нам надо.

Я удивленно смотрю на вещи, потом на него. Чудовище не смотрит мне в глаза, но будто стал выше ростом. Он, кажется, собой гордится, да и у него есть основания! Это же золото, дорогие ткани, а меч так вообще какая-то реликвия.

– Ты серьёзно?

– Да.

Я молчу. Впервые за день у меня нет слов, при этом раздражение и злость понемногу убывают. Что ж, с этим можно работать!

– Это… прогресс, – говорю я. – Хорошо, я разберусь с этим.

– Хочется жареную куропатку, – тяжело вздыхает мой шерстяной подросток и уходит восвояси.

И очень вовремя, потому что бросаю взгляд в окно и вижу, как по тропе снова идёт Анри. Он в плаще, на плече у него висит охотничий мешок. Идёт быстро, будто не просто несёт что-то, а хочет как можно скорее сказать. У меня в животе поселяется странный холодок. Тревога. Или предвкушение?

Я выхожу к воротам.

– Ты будто чувствуешь, когда я подхожу, – говорит он, чуть запыхавшись, но с улыбкой.

– О, я просто дежурю, вдруг кто хлеб принесёт, – говорю я шутливо и беру у него мешок, который он тут же протягивает, мол, а я принес, ага. И там действительно буханка хлеба и, кажется, сыр.

Но вот Анри вдруг становится серьезным и смотрит на меня обеспокоенно.

– Новости не очень, – говорит он тихо, будто кто-то может подслушать, в ответ на мой вопросительный взгляд.

Мы проходим на кухню, и он молчит до тех пор, пока я не ставлю перед ним кружку. И только потом, будто набрав воздух, говорит:

– Начали описывать дома. Прямо сейчас, по соседним от твоего отца улицам. Там, где владельцы одиноки, где нет детей, где “подозрительно пусто”. Говорят, “имущество надо вернуть в оборот”.

– То есть… – я не могу договорить.

– Морис тоже под прицелом. Его опять спрашивали про тебя. Пока официально ничего, но думаю, это всё не просто так.

Я чувствую, как всё внутри проваливается.

– Он писал, – говорю я тихо. – Просил не волноваться, но…

Анри кивает. Он молчит, но в его взгляде всё: и злость, и усталость, и забота, и ещё что-то. Что-то, отчего мне снова хочется, чтобы он остался. Просто сидел тут, пил мятный чай и смотрел на меня вот так. Потому что, когда он рядом, я не чувствую себя беззащитной, даже наоборот.

Я не знаю, зачем, но я дотрагиваюсь до его руки. Легко, едва заметно и он её не отдергивает, наоборот сжимает пальцы. И мне вдруг становится немного теплее.

– А что это? – Анри вдруг видит он моё богатство на продажу, встает и подходит ближе.

– О, это хозяин замка нашел ненужные вещи, – пожимаю плечами, следуя за ним.

– Ничего себе, это же прямо богатство, – присвистывает он. – Хочешь, я отвезу всё это в город?

Я поднимаю взгляд. Он стоит довольно близко и я ловлю себя на мысли, что было бы просто отлично, если бы он стоял ещё ближе. Вообще вплотную, желательно. И, наверное, можно даже без рубашки. Кхм. Интересно, это мои мысли или гормоны Бэлль? Хотя ей он, вроде, не нравился…

Но мне-то он нравится всё сильнее. И не только потому, что он единственный интересный мужчина, которого я вижу за последние месяцы. Просто он смотрит на меня как на что-то недостижимо прекрасное. И пусть это не моё тело, но… Впрочем, наверное, теперь моё. А возраст, он только в душе, где-то там, глубоко. Просто чуть больше опыта. И, блин, он очень красивый! Полностью в моём вкусе. Да, точно, у Бэлль тут гормоны и все дела, что точно не способствует холодности.

– Да, – говорю я хрипло, а потом покашливаю, прочищая горло. – Хочу.

Он берёт вещи. Мы договариваемся, что он выяснит, сколько это может стоить, и что можно купить взамен. И если это выгодно, то не будет меня спрашивать, а просто всё сделает. А я обещаю, что буду его ждать и неловко целую в щеку в порыве какой-то странной нежности.

Прощание получается скомканным, потому что мы оба смущаемся. Анри чуть розовеет, я замечаю это даже не смотря на его довольно смуглую кожу. Мои же щеки горят так, что в соседнем селе могло бы быть видно.

Ну и пусть!

Когда он уходит, я долго стою у окна. Тот же день, та же тишина, та же сырость, но что-то изменилось. Чуть-чуть.

У меня теперь есть план. И человек, которому не всё равно. И скоро будут деньги или, по крайней мере, еда. А это уже много.

Очень много.