Глава 5.

Бэлль в отражении застывает так же, как и я. Ну да, вообще теперь я и есть Бэлль, так что и отражение это моё, и волосы эти, и глаза, и непривычное платье. Я в сказке и я должна расколдовать замок. Наверное.

Это же её цель, да?

А замок ведь не обязательно заколдован, если честно. Он, может быть, просто заброшен, не ухожен. Очень неухожен. Грязища вокруг, другими словами.

Мне внезапно становится невыносимо в этом хаосе и это поначалу вызывает удивление. Никогда не замечала за собой такой уж супер-тяги в чистоте, мытью полов или окон. Да, чистоту так или иначе поддерживала, но чаще предпочитала платить за неё других людям. А тут прямо-таки тяга к уборке и это после того, как я умерла и попала в другой мир. Но потом я убеждаю себя, что в этом нет ничего странного. Просто… я хочу чувствовать, что могу хоть на что-то повлиять. Даже если это всего лишь грязная комната. Вот с этой комнаты, кстати, мы и начнем.

Я открываю дверь и пробираюсь по коридорам. Долго и нудно. Замок больше похож на лабиринт: повороты, арки, лестницы. Но внизу, в одном из закутков, нахожу, наконец, кладовку, а в ней и ведро, и пару потрепанных тряпок, и швабру с кривоватой ручкой, и странный комок, похожий на старую, потрепанную метёлку для пыли.

С ведром в руках и решимостью, граничащей с безумием, я кое-как, поплутав, возвращаюсь в спальню. Наполняю ведро водой из кувшина, что стоит у камина, смачиваю тряпку, опускаюсь на колени и начинаю оттирать пол. Пыль взмывает в воздух тучами, я кашляю, глаза щиплет, но от этого только упрямее работаю.

Я втираю жизнь в это место сантиметр за сантиметром. Как будто возвращаю себе голос. Сначала ничего не происходит. Только моё дыхание, скрипы тряпки, редкие капли, падающие на пол. Но потом я слышу лёгкий, цокающий звук за спиной.

Обернувшись, замираю.

Метёлка для пыли. Та самая старая, кособокая. Она держится вертикально, как будто у неё есть спина, и маленькими шажками ковыляет к письменному столу. Потом вдруг — вжух! — начинает смахивать пыль с поверхности быстрой, чёткой дугой.

Я только и могу, что моргать от неожиданности. Да, помню, это Красавица и Чудовище, тут вообще много всякого странного, живая мебель и волшебство. Но знать и видеть живьем - вообще разные вещи.

— Эмм… привет?

Метёлка замирает, будто прислушивается. Потом — снова вжик, вжик — смахивает пыль с зеркала, но ничего не отвечает.

— Я... благодарна за помощь, — говорю, по-прежнему не веря глазам. — Ты всегда так помогаешь или сделала для меня исключение?

Метёлка делает резкое движение вверх, будто кивает. И продолжает работать, методично, с маленькими быстрыми шагами. Со стороны это должно выглядеть нелепо. Но в моменте это почти трогательно.

Я улыбаюсь. Чуть-чуть. Окей, первый контакт налажен, у меня есть метелка-помощница. Всё не так уж плохо. Только какого фига я мою полы руками? Почему мне кажется, что это нормально и удобно? Но эти мысли скоро отступают, будто и небыло.

Через час спальня уже дышит. Свет струится через окно, и на полу виднеются живые доски, а не просто слой пепельного прошлого. Я и метёлка — отличная команда. Я мою пол, она взбирается на полки, смахивает с люстры, чистит ножки кровати и даже развлекает меня, кувыркаясь в воздухе, когда пробегает мимо.

Когда мы заканчиваем, я сажусь на край кровати, смахивая с лица мокрые пряди. Метёлка подскакивает к ведру и деловито опирается на его край, будто заглядывает внутрь, проверяет результат.

— Спасибо, — тихо говорю.

Она останавливается, наклоняется, словно кланяется.

– Пожалуйста, – шепчет она, а потом быстро вылетает за дверь

Надо же, то есть она и говорить может? Или вдруг смогла? Непонятно.

Я выхожу из спальни, всё ещё пахнущей мыльной водой и старым деревом, вслед за метелкой и, собираясь повернуть за угол, слышу странный детский голос.

— Осторожнее! Там ступенька!

Я вздрагиваю и ищу источник звука, когда вдруг глаза находят странное. На нижней ступеньке сидит чашка.

Да, самая настоящая чашка. Керамическая, с отбитым краешком и смешными глазами. Она дёргает своей ручкой, как будто рукой машет. Кажется, что-то было такое в мультфильме, но я никак не могу вспомнить детали…

— Это ты разговариваешь? — переспрашиваю я, хотя и так уже знаю ответ.

— Конечно! — радостно отвечает чашка. — Я Чип! Ну, потому что… — он поворачивается, показывая трещинку сбоку, — …ну, ты поняла. Это давно было. Я с этим живу.

Я не могу не улыбнуться. Мир рушится, скала, кома, заклятия, Чудовище, побег из окна — а я разговариваю с фарфоровой посудой. И, что пугает больше всего, это кажется уже почти нормальным.

— А ты кто? — спрашивает Чип, прыгая вниз и катясь рядом со мной.

— Бэлль. Я здесь… ну, временно. Надеюсь, – пожимаю плечами.

— Эх. Ну… А пока ты тут, мы же можем дружить? Ну… Временно.

Я хмыкаю и киваю, и чашечка подпрыгивает в воздухе. А потом лукаво подмигивает.

– Пойдем, что покажу! – восклицает Чип и подпрыгивает опять. Выглядит это опасно, но, видимо, он так привык.

Он ведёт меня куда-то — катится по ковру, подпрыгивая на неровностях. Коридор переходит в более светлый холл, двери высокие, дубовые, и тут он замирает.

— Вот, — шепчет. — Только не пугайся, она громкая.

— Кто «она»?

— Лоренция. Гардероб.

Я даже не успеваю ничего спросить, как створки шкафа распахиваются с грохотом, и голос — оперный, почти театральный — раздаётся откуда-то из глубины:

— Оооо! Прелесть моя! Новая! Живая! С руками! С глазами! Заходи, заходи, душа моя, я вся дрожу от предвкушения!

Передо мной — огромный шкаф, резной, с фигурками по краям, и слегка перекоштой дверцей. Внутри — ряды платьев, корсетов, плащей, и всё это слегка шевелится, как будто дышит. Из шкафа выглядывает — да, именно выглядывает — улыбающееся лицо, вырезанное в древесине.

— Я Лоренция, милая. Главная по стилю, по драме и по утешению. Давай-ка снимем это ужасное! Что за платье? Так грустное! Но, Бог мой, как в этом можно грустить достойно? Грустить нужно в шикарных туалетах!

Она мгновенно выволакивает наружу охапку платьев. Пыль разлетается по комнате, я чихаю, и слышу, как Чип сдавленно смеётся в углу.

— Я просто хотела осмотреться… — начинаю, но Лоренция уже не остановить.

— Осмотреться? В чём? В этом унынии? Нет, нет, детка. Вот! Бледно-сиреневое. Или алое, как удар сердца! Надень это — и всё станет яснее!

— Может, попозже, — осторожно отступаю я. — Мне бы сначала понять, что тут происходит.

Лоренция смягчается. Дверца захлопывается, потом снова приоткрывается чуть-чуть.

— Здесь… многое затянуто. Как платье, которое слишком долго висело на вешалке. Всё ждёт. Мы — ждём. А теперь ты пришла. Значит, начнётся что-то новое. Или, может, завершится старое.

Я не знаю, что ответить на этот несвязный поток речи. Лоренция разговаривает очень… поэтично. Я бы сказала, слишком. Но я примерно и так понимаю, что во мне уже увидели спасительницу, которая сейчас решит их проблему, расколдует замок, обитателей и, конечно, Чудовище. Только я пока не понимаю, с чего вообще начать.

Чип очень вовремя подпрыгивает ко мне.

— Пошли на кухню? – предлагает он задорно. – Там есть чай. И плюшки. Лоренция не ест, как и мы, но ты ведь можешь.

— Вы — кто? – уточняю я осторожно.

— Мы все, — говорит он тихо, ничего этим для меня не объяснив.

Я бросаю последний взгляд на пыльную комнату, платье в сиреневых складках, шепчущую Лоренцию, которая, кажется, разговаривает с собственной зеркальной дверцей.

И иду за Чипом.