18

Он окинул комнату медленным взглядом, его глаза задержались на разложенных на диване тканях, а потом… потом они остановились на моем лице.

На мгновение в комнате воцарилась абсолютная тишина. Я видела, как его золотистый зрачок сузился до крошечной точки. Как напряглись желваки на скулах. Улыбка, если ее можно было так назвать, исчезла с его лица, оставив после себя маску из ледяной ярости. Он не кричал, не двигался, но воздух вокруг него, казалось, затрещал от напряжения. Комната внезапно стала крошечной, а воздух — густым и вязким, его стало трудно вдыхать.

Медленно, с выверенной грацией пантеры, он двинулся ко мне. Не отрывая взгляда от моего лица. Каждый его шаг отдавался гулким ударом в моих висках. Я стояла как вкопанная, понимая, что бежать бессмысленно.

Он остановился в шаге от меня. Я задрала голову, чтобы встретить его взгляд, и утонула в ледяной тьме его глаз. Он медленно поднял руку, и я инстинктивно дернулась, но его пальцы были на удивление осторожными. Он взял меня за подбородок, чуть сжав пальцы, и властно повернул мое лицо к свету, внимательно изучая красный отпечаток чужой ладони.

— Кто, — его голос был тихим, почти шепотом, но от этого шепота у меня по спине пробежал ледяной холод. Каждое слово было отдельным, отточенным, как лезвие гильотины. — Это. Сделал?

Это был не вопрос. Это был приговор, который он выносил заранее. Я физически ощущала волны его ярости — темной, холодной, всепоглощающей.

В голове эхом прозвучали его слова, сказанные там, в храме: «Никто. И пальцем. Тебя. Не тронет» .

Часть меня, та, что выросла в мире, где «ябедничать» было последним делом, кричала: «Молчи! Не ввязывайся!». Но все инстинкты, обостренные этим жестоким миром до предела, вопили об обратном. Здесь молчание не было нейтралитетом. В его глазах молчание было бы равносильно укрывательству. Соучастию. Предательству. Я бы выбрала сторону — и это была бы не его сторона.

А выбирать против него, когда он стоит в шаге от тебя и воздух трещит от его ярости… Нет, я еще не сошла с ума.

Я сделала короткий вдох, собирая все самообладание в кулак.

— Женщина, которая вошла сюда до портнихи, — произнесла я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Пожилая, в строгой серой униформе, с седыми волосами, убранными в тугой пучок.

Его пальцы на моем подбородке напряглись, и я увидела, как его брови едва заметно сошлись на переносице. Описание было слишком общим. Десятки, если не сотни, женщин во дворце могли подходить под него.

— За что?

Один короткий вопрос, который вонзился в меня ледяным осколком. За что? Я должна была объяснить, что какая-то женщина обвинила меня в смерти своего мужа, тем самым связав меня с заговором Вэйзера, о котором я знала лишь понаслышке. Любое слово могло стать петлей на моей шее.

Он ждал. Его большой палец медленно, почти машинально, провел по линии моей челюсти, и от этого простого жеста по коже пробежал рой мурашек. Он не отпустит меня, пока не получит ответ. И я поняла, что сейчас, в эту самую секунду, я прохожу настоящее собеседование.

Правило номер один на любых переговорах: никогда не выкладывай все карты сразу. Сначала вскрывается оппонент. Дай ему минимум информации и посмотри, как он на нее отреагирует. Что он уже знает? В чем сомневается?

Я встретила его тяжелый взгляд, не моргая.

— Она сказала, что я виновата в смерти ее мужа, — произнесла я, намеренно опустив все подробности про «сделку».

В его золотистом зрачке на мгновение что-то полыхнуло. Хватка на моем подбородке стала чуть крепче, но он не отвел взгляда. Он ждал продолжения, но я упрямо молчала. Не из расчета, а из чистого инстинкта самосохранения, который кричал, что каждое лишнее слово может стать ошибкой. Я сказала достаточно. Пусть теперь говорит он.

Тишина в комнате стала осязаемой, тяжелой, как свинец.

— И почему же, — его голос упал еще ниже, превратившись в змеиный шепот, от которого по спине побежали мурашки, — она так решила?