19

Язвительность тут бы не помогла. Иногда, чтобы не проиграть, нужно просто притвориться дурой.

— Понятия не имею, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. Привычка из прошлой жизни, которая здесь оказалась как нельзя кстати.

Он не поверил. Ни на секунду. Я это видела по тому, как его глаза превратились в две узкие щелочки. Воздух в комнате стал тяжелым, давящим. Он был похож на зверя, который чует добычу, но не может ее найти, и от этого злился еще больше.

Его палец надавил на мою челюсть чуть сильнее. Молчаливый приказ продолжать. Я смотрела ему в ответ. Что-то внутри кричало, чтобы я отвернулась, сдалась, но я не могла. Уступить сейчас — значит проиграть все.

Он долго смотрел на меня, пытаясь прочитать по лицу правду. Я не дала ему ни одной зацепки. Только пустое, наивное непонимание. В профсоюзе это называлось «глухой обороной» — тактика изматывания, когда ты просто стоишь на своем, пока оппонент не выдохнется и не начнет делать ошибки.

Наконец он с досадой, которая прозвучала в едва заметном выдохе, отпустил мой подбородок.

— Не выходи из этих покоев, — сказал он ровным, холодным голосом. — Ни шагу. Пока я не вернусь.

Он резко развернулся и вышел в свою комнату. Тяжелая дверь из темного дерева тихо щелкнула, отрезая меня от него.

Когда он ушел, я смогла наконец-то выдохнуть. Шумно, судорожно, будто до этого не дышала вовсе. Ноги подкосились, и я почти упала на диван, вцепившись пальцами в дорогой бархат обивки, просто чтобы почувствовать под руками что-то реальное. Дрожали руки. Черт. Вот тебе и переговоры. В прошлой жизни оппоненты орали, угрожали судами, пытались подкупить, но никто из них не заставлял воздух вокруг себя густеть от ярости.

Я потерла подбородок, где все еще ощущался фантомный след его пальцев — властных, жестких, не терпящих возражений. Он не поверил мне, это было ясно как день. Но и доказать ничего не смог. Пат. Ничья. И в данных обстоятельствах ничья была для меня почти победой. Я осталась в игре и сохранила за собой право следующего хода.

Я закрыла глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя гулкую пустоту и усталость.

И тут я вспомнила.

Поговорить.

Я села ровнее. Точно. Он ведь зашел поговорить совсем о другом. «Нам нужно поговорить», — так он сказал. Его лицо в тот момент было строгим, сосредоточенным, как у человека, который пришел изложить условия сделки. О чем? О моей роли здесь? О правилах игры в этом змеином гнезде? О заговоре, в который меня так старательно пытались втянуть? Мы так и не добрались до сути.

Я криво усмехнулась, дотрагиваясь до все еще ноющей щеки. Один удар какой-то безумной вдовы спутал ему все карты. Нарушил его план. Он пришел как император, чтобы отдать распоряжения, а в итоге превратился в следователя, ведущего допрос. И, судя по всему, допрос провалил.

Эта женщина, сама того не зная, дала мне немного времени. Бесценную передышку.

Он ушел, так и не сказав, зачем приходил. Но я была уверена: когда он вернется, разобравшись со своей проблемой, — а я не сомневалась, что для нападавшей все закончится очень плохо, — он будет в куда худшем настроении. И тот, первый, несостоявшийся разговор уже не состоится. Будут просто приказы. Жесткие, не терпящие возражений. И спорить с ним станет не просто бесполезно, а опасно.