20

Значит, это время нужно использовать. Нужно думать. Быстро.

Легко сказать. Мой мозг, обычно работающий как часы, превратился в вязкое болото. Остаток дня стал изощренной пыткой тишиной и ожиданием. Время не просто ползло, оно издевательски замерло, а потом начинало тянуться, как расплавленная резина. Каждый шорох в коридоре, каждый далекий стук заставлял меня вздрагивать и замирать, превращаясь в слух.

Я чувствовала себя переговорщиком, запертым в комнате перед решающим раундом, когда ты уже выложил свой ультиматум и теперь ждешь, войдет ли в дверь спецназ или делегация с белым флагом.

Ближе к вечеру в мои покои не вошли — просочились две служанки. Тихие, бледные тени в одинаковых платьях. Они двигались с грацией напуганных мышей, боясь скрипнуть половицей. Их глаза, круглые от ужаса, метнулись на меня и тут же уставились в пол. Не говоря ни слова, они выложили на кровать стопку белоснежных ночных сорочек из такого тонкого батиста, что те казались сотканными из лунного света, и уже собирались так же бесшумно испариться.

— Постойте, — мой голос заставил их замереть, а одну даже тихо пискнуть. — Когда вернется его величество?

Они переглянулись с таким отчаянием, будто я спросила их, как предать империю. Потом синхронно поклонились так низко, что едва не коснулись лбами ковра, и пулей вылетели из комнаты. Ясно. Либо они немые, либо страх перед хозяином отключает речевой аппарат. Интересный метод управления персоналом.

Ужин мне доставили по той же схеме: бесшумный призрак мужского пола поставил на столик поднос, накрытый серебряной крышкой, и исчез, прежде чем я успела открыть рот. С опаской я приподняла крышку. Аромат ударил в нос. Запеченная до хрустящей корочки птица, румяные корнеплоды, пахнущие травами, и кувшин с рубиновым ягодным морсом. В детдоме за такой ужин я бы, наверное, продала душу. Если бы она у меня была.

Но есть не хотелось совершенно. Желудок сжался в тугой узел, а горло будто перехватило невидимой петлей. Я накрыла поднос обратно крышкой и отвернулась. Нервы. Банальные чертовы нервы, которые превращали любую еду в комок ваты.

Чем темнее становилось за окном, тем сильнее сгущалась атмосфера в моей золотой клетке. Тени в углах оживали, вытягивались, превращаясь в уродливых горбатых шпионов. Я мерила шагами комнату, пока ноги не загудели, а потом плюнула на все. Ждать его всю ночь, как верная женушка? У меня есть дела поважнее. Например, сон.

Огромная кровать была похожа на облако. Я рухнула в пуховые перины, и тело, сведенное от напряжения, благодарно застонало. Прохладные шелковые простыни обняли кожу, а подушки пахли лавандой и чем-то неуловимо-свежим, как летний луг после дождя. Роскошь, от которой тошнило. Засыпая, я думала о том, что в моей старой, продавленной кровати в съемной однушке мне спалось куда спокойнее.

Пробуждение было резким. Как удар тока. В абсолютной тишине комнаты раздался щелчок. Громкий, сухой, резкий. Как взведенный курок. Я села на кровати, и сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Дверь, ведущая в его покои, была приоткрыта.

Темный мужской силуэт отделился от дверного проема и бесшумно двинулся через залитую лунным светом комнату. Я даже не дышала. Дэонар. В тусклом свете его золотистые волосы мягко сияли. Он сел на край кровати, спиной ко мне, и замер, глядя на луну в окне. Тяжелый, неподвижный, как гранитная статуя.

Я до самых глаз натянула на себя одеяло, глядя на это ночное привидение, бесшумно возникшее в моей спальне. Хотелось сказать: «Сгинь, нечистый». Но что-то мне подсказывало, что чувство юмора у императора было атрофировано при рождении.

Он молчал. И я молчала.

— Мы ее нашли, — наконец произнес он. Голос был тихим, ровным, безэмоциональным. Мертвым. И от этого по спине пробежал холодок. — И допросили.

Я вцепилась в одеяло так, что побелели костяшки. Допросили. Эта женщина могла наплести что угодно. Сказать, что я была главной заговорщицей. И он ей поверит. Конечно, поверит. Зачем умирающей женщине врать?

— Она рассказала много интересного, — продолжил он все тем же бесцветным тоном, растягивая слова, словно наслаждаясь моим молчаливым ужасом. — О своем муже. О тех, кто стоит за ними.

Я затаила дыхание, ожидая, что сейчас он повернется и вынесет мне приговор.

Но он не повернулся. Он просто сидел, глядя на луну.

— Но когда речь зашла о тебе, — он сделал паузу, и у меня внутри все оборвалось, — она откусила себе язык.